Литература для вас

− О ком думал

О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург? Этот дом был благополучен. Он не мог не быть благополучным. Его окна горели на солнце таким огнем, точно в них были вставлены не стекла, а хрустальные многогранники. Он был умеренно сер, потому что был обит цементом, умеренно розов, потому что к цементу был примешан сурик, умеренно бел, потому что выступы и лепка фасада были чистенько отштукатурены. Этот дом — с сотнями горящих окон, тяжелой, как храмовые врата, дверью, прикрытый гладкой чешуей кирпично-красной черепицы,— этот дом был умеренно приятен. Всякий умеренно приятный дом, конечно, благополучен. Как человек, который стоит на своем месте, в галстуке, в манжетах, проглаженных брюках, с упорядоченными волосами на голове, в крепких башмаках и с своевременной улыбкой на лице.
читать далее »

---

− Значит это тоже

— Значит, это тоже верно? — Т-ш-ш. Недавно я была в театре и посмотрела вниз: почти все женщины были причесаны так. — Я видела то же в церкви. — Но когда все, когда все до одной, во всей Германии! — Только тогда, фрау Эйзенбок? — Только тогда, фрау Буш. И не забудьте — совсем гладко, и посредине пробор. — Да, да, посредине пробор. Так впереди бюргеров ступают их жены, по воскресеньям, в половине пятого пополудни, направляясь по Бисмарковой аллее в парк Семи Прудов. Может быть, бюргеры не знают всего, что знают их жены? Но нет, мир крепок, мир прочен, и старый Архимед — шутник. Посмотрите, посмотрите, бюргеры в визитках и с туго скрученными зонтами, посмотрите, как умеренно приятен облитый цементом дом! Этот дом благополучен, он не может не быть благополучным, не может, не имеет права, не смеет нарушать правил, которые раз навсегда установлены для него, министром народного здравия, штадтратом, старшим, врачом и другими законными надлежащими властями.
читать далее »

---

− Не смеет Впрочем

Не смеет. Впрочем, спокойствие. О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, когда сказал, что победителем из мировой войны выйдет тот, у кого крепче нервы? Впереди бюргеров ступают их жены. О чем они? — Т-ш-ш! Письмо писала молодая сиделка. Руки ее дрожали, она не отдавала себе отчета в том, что делает, не видела, что пишет, только содрогалась от крика, который висел в палате, и левой рукой, не переставая, коротко, боязливо, похлопывала по раскаленной щеке раненого, боясь поднять на него глаза. И она написала, чтобы жена раненого приехала к нему повидаться, и еще — город, в котором раненый лежал, и название больницы, и номер палаты. Все это сделала сиделка, чтобы не слышать крика, обезумев от крика, позабыв параграфы, пункты, жирный шрифт и курсив инструкций, правил, разъяснений и приказов.
читать далее »

---

− И она бросилась

И она бросилась по коридору в ту сторону, куда направила ее рука. Ей встретились санитары с носилками. Позади них быстро шли люди, все в белом, растворяясь в свете бетона, стен и потолка. Женщине послышалось, что сначала громко проговорили, потом крикнули: — Куда вы? — Куда вы? И потом, кажется, еще: — Назад, вы, там! Но она уже исчезла за дверью, которую искала, а люди в белом, растворенные в свете бетона, стен и потолка, неслись дальше, следом за носилками. Это была первая жена, за время войны получившая свидание со своим мужем в умеренно приятном доме, который не мог не быть благополучным. Она остановилась у входа. Палата была невелика. Две кровати стояли по стенам, справа и слева.
читать далее »

---

− Потом придя домой

Потом, придя домой, как всегда, снял пиджак, воротничок, надел розовый шлафрок, набил фарфоровую трубку, сел за стол. Открыл толстую переплетенную тетрадь и мелко написал: Опыт изыскания системы сообщения с инвалидами войны, совершенно утратившими: 1) все конечности, 2) зрение, 3) слух. Откинулся на подушку, подвешенную к спинке кресла, пыхнул дымом, закрыл глаза. Зачем человеку эти бедные дни и часы Мостовые моют так. Коротконогие люди в брезентовых штанах и брезентовых куртках широкой струей воды, искристым веером бьющей с рассеивателя брандспойта, обильно поливают гладкие кубики-камни. Потом щетками из стальной проволоки долго и крепко протирают каждый кубик. Стертую щетками грязь смывают новым вееровидным веселым дождем.
читать далее »

---

− Железными крюками насаженными

Железными крюками, насаженными на палки, выковыривают навоз из щелей между камней. Сильной и тонкой струей воды — без рассеивателя — промывают щели. Потом возят по мостовой частый и бойкий душ, от тротуара к тротуару, как в бороньбе — по одной полосе против другой,— дальше, дальше, по пятам за людьми в брезентовых штанах и куртках, волочащими толстую, набухшую, как сытый удав, кишку. И потом, когда матовая, чуть влажная в скважинках и щелях, вымытой протянется мостовая на два-три квартала,— на толстозадых, мохнатокопытых лошадях везут по ней тяжелый щетинистый вал, и он прилизывает и сандалит кубики-камни, как круглая щетка парикмахера — коротко подстриженный затылок. О, так моют дороги и в маленьком, небогатом Би-шофсберге! И у маленького, небогатого Бишофсберга есть препрочная цистерна с частым душем, прежесткая щетка-вал и палки с железными крюками, и толстая кишка, вся в деревянных кольцах, предохраняющих ее от повреждений.
читать далее »

---

− Они расстилают по

Они расстилают по земле белые скатерки света. Вон там, из-за угла, выплыла серая шинель ландштурмиста и растворилась в темноте. Из погребка с расцвеченным разноцветными стеклышками окном выплеснулись обрывки опереточной мелодийки. Хлопнула где-то дверь. Тихо. И вот знакомые старинные сиповатые арпеджио на спрятавшейся в ночи башне ратуши. Четвертка, другая, третья, четвертая. Вот пауза, мертвая, как площадь. Вот хрип пружины. И вот неторопливые звоны: 3-зон-нэ, 3-зон-нэ! Полночь. И вдруг опять: четвертка, другая, третья, четвертая- Пауза. Хрип пружины. И неторопливо, томительно, одиноко; Зз-зон-нэ! Доктор сказал: — Темно. И немного погодя: — Никого нет. — Второй час,— ответил редактор,— поздно.
читать далее »

---

− взволнованы мы немцы

.. взволнованы, мы, немцы? После концерта будут продемонстрированы новейшие усовершенствования протезов по следующей программе: 1) Езда на велосипеде, вхождение и нисхождение по лестнице (протезы патент «Феникс» для ног, ампутированных выше колен). Исп. ефрейтор Макс Фишер. 2) Работа на пишущей машинке (патент «Форвертс» для рук с ампутированными кистями). Исп. унтер-офицер Франц Д. 3) Работа лопатой, топором, граблями, молотком, рубанком и пилой (патент для рук, ампутированных выше локтя). Исп. рядовые Ганс Лебен, Ганс Форст, Эрих Ечке. 4) Кручение сигар (патент для одной руки, ампутированной до плеча). Исп. рядовой Отто Бах. В заключение команда выздоравливающих исполнит патриотические песни и представит живую картину «Благословение Германии».
читать далее »

---

− Россия Глубокоуважаемая фрейлейн

Россия. Глубокоуважаемая фрейлейн Мари, вы понимаете, что я не в состоянии сообщить вам всего об обстоятельствах, которые привели меня сюда, откуда я наконец пишу вам, и о всех чувствах, переполняющих меня с тех пор, как я очутился здесь. Я стараюсь и в настоящем положении найти достойное занятие, хотя это не всегда удается. Желание работать над собой и постоянное воспоминание о вас, фрейлейн Мари, не покидают меня, а это, вы знаете, всегда было для меня источником бодрости. Я приступил к изучению русского языка и думаю, что это мне поможет несколько ближе увидеть народ, который окружает меня и наблюдение над которым, я уверен, может оказаться очень ценным для цивилизованного человека. До сих пор мое внимание остановила на себе одна черта русских, характеризуемая ими самими нашим понятием «доброта» или очень близким к нему.
читать далее »

---

− Прошу вас очень

Прошу вас очень, фрейлейн Мари! Передайте сердечный привет вашим родителям. Позвольте поцеловать вашу Руку. Глубоко преданный вам, ваш Макс фон Шенау». И росчерк крутой и жирный, прочно подпирающий остроконечную решетку букв. Иногда приходят иные письма, совсем иные... — Мари, почему вы заперлись? Откройте! — У меня болит голова, мама. — Да? Я получила справку из Красного Креста. Маркграф находится в офицерском лагере... Посмотрите, я не могу разобрать этого нелепого слова!.. Вероятно, где-нибудь в Сибири. Однако... вы так жестоки?.. — У меня очень сильная головная боль. — В самом деле, я вижу на этой полке целую кипу новых книг. Мне приходится повторять вам одно и то же несколько раз.
читать далее »

---

− Надо было поднять

Надо было поднять прибор, подпереть его стругаными планками, навести на немца. И вот когда Лепендин, головой вровень с землею, уминал лопаткой окопную насыпь, шагах в ста перед собой увидел он торчавшие на кочке ноги. Были они, как ножницы, концами к небу, и тела, которому принадлежали они, не видно было за кочкой. В окопе было тихо, солдаты сероватыми липкими кучками жались на соломенных подстилках, спали. Лепендин приставил к перископу винтовку, подпрыгнул, перемахнул через насыпь, пополз. На поляне перед окопом тут и там курились весен ние дымки, как от потухших костров. Лепендин скоро добрался до кочки. Прямо над ним торчали ноги. Сапоги на них были солдатские, короткие, желтоватой кожи, с подковками на каблуках и в ржавых гвоздях на подошве толщиною в палец.
читать далее »

---

− Нехорошо показалось Лепендину

Нехорошо показалось Лепендину, что рядом находились офицеры,— правда, без сознания, щуплые и в таком же больничном белье, какое было на нем. Они стонали не по-настоящему — с перерывами и беззвучным придыханием, и Лепендину было приятно, что он стонал лучше их. По утрам приходили доктора, позади них сестры записывали в книжечки, что они говорили. Раз-два в день брали из вагона раненых, потом приносили их обратно, на старое место, а иногда место оставалось пустым. Поезд шел куда-то далеко, короткими быстрыми пробегами, подолгу стоя на станциях. Как-то на рассвете Лепендин перестал стонать. После утреннего обхода его вынесли в соседний вагон, через час принесли назад,„и в сумерки он очнулся. Лихорадка перестала бить, и стонать становилось скучно.
читать далее »

---