Метка «города»

− Такой человек приятен

Такой человек приятен, такой человек благополучен. Так этот дом. Он стоял на том месте, где начиналась аллея Бисмарка, как раз на том месте, где поставил его штадтрат и где его фасад пожелал увидеть единственный во всей Германии городской гласный еврей, герр Отто Мозес Мильх. На том месте, мимо которого каждое воскресенье в половине пятого пополудни проходили самые почтенные бюргеры города Бишофсберга, направляясь в прекрасный парк Семи Прудов отслушать вечерний концерт военной капеллы. Самые почтенные бюргеры проходили мимо умеренно Приятного дома, и каждое воскресенье, в половине пятого пополудни, вскидывали глаза под кирпично-красную чешую черепицы, откуда умеренно крупно смотрели буквы: «ГОРОДСКАЯ ХИРУРГИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА имени ГОРОДСКОГО ГЛАСНОГО ОТТО МОЗЕСА МИЛЬХА» И тогда бюргеры, в визитках и с туго скрученными зонтами, в котелках и светлых жилетках, начинали говорить о том, что из мировой войны победителем выйдет тот, у кого крепче нервы, как справедливо сказал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург.
читать далее »

---

− Умеренно приятный сиял

Умеренно приятный, сиял многогранным хрусталем своих окон облитый цементом дом. Бюргеры шли по рукаву для пешеходов, полковой адъютант рысью протрусил по рыхлой дорожке для верховых, по шоссированному полотну для велосипедистов проехал со скоростью двенадцать километров в час старший ординатор городской хирургической больницы имени Отто Мозеса Мильха. Впереди бюргеров, идущих слушать вечерний концерт военной капеллы, ступают их жены с пакетиками и сумочками в руках. В пакетиках и сумочках — кухены и печенья, которые будут съедены за кофе, под музыку Шумана и Моцарта. Так было год назад, так было три года назад, так было десять лет назад и, наверно, так — сорок лет назад, когда в честь князя Бисмарка посадили в четыре ряда спины.
читать далее »

---

− Когда Я узнала

— Когда? — Я узнала вчера. — Это — наверно? — Да, фрау Буш. — Говорят, она не цвела сорок пять лет. — Об этом говорит весь город. Вы знаете ?е историю? Ей больше четырехсот лет. Тогда жил в Аннаберге старик с сыном. Сын был распутник. Он дошел до того, что сказал, что нет бога. Отец решил ему доказать, что бог есть. Они спорили целых два года. Наконец отец сказал: я возьму молодую липу и посажу ее корнями вверх; если она примется — бог есть. Он так и сделал. И липа принялась и росла корнями вверх и все выше и выше и стала такой, что накрыла собой все старое кладбище Аннаберга. Последний раз она цвела в семьдесят первом. — Значит, скоро? — Т-ш-ш... — Фрау Эйзенбок, какую вы носите прическу? — Конечно, совсем гладкую.
читать далее »

---

− Не смеет Впрочем

Не смеет. Впрочем, спокойствие. О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, когда сказал, что победителем из мировой войны выйдет тот, у кого крепче нервы? Впереди бюргеров ступают их жены. О чем они? — Т-ш-ш! Письмо писала молодая сиделка. Руки ее дрожали, она не отдавала себе отчета в том, что делает, не видела, что пишет, только содрогалась от крика, который висел в палате, и левой рукой, не переставая, коротко, боязливо, похлопывала по раскаленной щеке раненого, боясь поднять на него глаза. И она написала, чтобы жена раненого приехала к нему повидаться, и еще — город, в котором раненый лежал, и название больницы, и номер палаты. Все это сделала сиделка, чтобы не слышать крика, обезумев от крика, позабыв параграфы, пункты, жирный шрифт и курсив инструкций, правил, разъяснений и приказов.
читать далее »

---

− Зеленовато-желтый человек с

Зеленовато-желтый человек, с лицом, похожим на дыню, сказал: — Жалость какая, а?.. Как это, по-вашему... И тут одна за другой стремительно влетели в палату белые, как потолки, фигуры. — Здесь! И когда взяли под руки женщину, она пронзительно прокричала какое-то слово. И уже не слышала вопля: — Жене, Марте Бирман, в Тейфельсмюле, в Лау-зице... И никто не слышал, как шершавыми, точно гусеницы, губами человек, лицом похожий на дыню, прошептал: — Это правильно. В этот вечер старший ординатор городской хирургической больницы имени городского гласного Отто Мозеса Мильха, как всегда, зашел в табачный магазин и купил две сигары. Потом, как всегда, посидел на Бисмарковой аллее и одну сигару выкурил.
читать далее »

---

− Быть может всего

Быть может, всего один час в сутки, один утренний, розовый час нежится и потягивается Бишофсберг — ленивый, медлительный, но уже пробужденный,— потягивается, жмурясь на Лауше. В этот час розовеют намытые мостовые, розовеют изразцы дорожек, дверные ручки, шишечки на решетках и оградах, стены домов, скользкая черепица крыш. В этот час, вся розовая, колышется в небе кирка евангелиста Иоганна, и вдруг проясняется зубчатая башня мрачной ратуши. По черному бархату циферблата старых ее часов взбирается загоревшаяся золотом стрелка, все выше, выше, все ближе к верхней золотой точке блестким своим острием. Вот почти взобралась, вот выпрямилась, встала. И в розовое искупавшееся тело городка, точно с неба, окунаются сонно-неторопливые звоны: 3-ЗОН-НЭ, 3-зон-нэ, 3-ЗОН-НЭ, 3-зон-нэ! Солнце.
читать далее »

---

− Там на коротких

Там, на коротких стропилах, выпятившихся из окна, лежит зеленовато-серое тело большого колокола, обмотанное канатами, за которые цепляются маленькие медлительные человечки. С портала скатилась лавина черного крепа, в дверях появился пастор, и рядом с ним штадтрат и другие чины города, комендант города и комендант лагеря военнопленных, офицеры, президенты союзов — особы, которых всегда уважал Бишофсберг и которых не уважать нельзя. И тогда на колокольне кирки евангелиста Иоганна, где-то в глубине, невидно заметался тонкий, беспокойный зов малого колокола, в который никогда не звонили по воскресеньям, а зеленовато-серое тело большого безмолвно лежало на стропилах, разинув широкую свою пасть встречу пустому небу.
читать далее »

---

− Это написал какой-нибудь

— Это написал какой-нибудь русский? — Не помню,— ответил герр Урбах и посмотрел на дочь. На этом прекратился разговор, и фрау Урбах занялась пумперникелем, камамбером и газетами. Вдруг она пристально всмотрелась в маленькое объявление. Потом взяла газету и протянула ее через стол: — Фрейлейн Мари, отчеркните, пожалуйста, карандашом вот это. Мари прочла: 8. «Города и годы» 225ГЕРИНГСДОРФ Морские и солнечные купанья. Богатый прекрасным старым лесом курорт Немецкого моря открыт, как в мирное время. Свободен от лазаретов. Проспекты высылает бесплатно управление курорта. Сезон с 1 июня до 30 сентября. Герр Урбах кинул Мари карандаш. Она улыбнулась, отметила объявление крестиком, поднялась.
читать далее »

---

− В жестяной лампе

В жестяной лампе, поставленной в жаровню, потрескивал фатанафтель. Отец отвез в город четыре пятерика нового умолота, приехал поздно, сидел долго за столом, хлебал щи с бараниной, обсасывая кости, резал хлеб. Когда наелся, пересел с лавки на постель, под полог, и мать помогала ему стаскивать сапоги. Потом отец широко развалился на кровати, почесывался и кряхтел. Позвал мать: — Айда, штоль... Повел носом: — Лафа!.. Мать стояла спиной к постели, облокотившись на стол, перелистывала песенник, мусоля пальцы. Пропела: — Погодь, сичас... От сосновой кровати, от люльки, свисавшей с потолка, и от стен пахло пряно, словно от малинных кустов. Потолок был низкий, черный, и сидеть под ним было надежно — крепко прихлопнул избяные запахи, никуда не уйти им, некуда шелохнуться, стоят густо, плотно, умято — клоповые, хлебные, тараканьи, печные, фатанафтельные.
читать далее »

---

− Наколочка ее тряслась

Наколочка ее тряслась, как гребень курицы, которая пытается лететь. Санитар не успевал уставлять чашки на подносе, спотыкался, задевал коленками койки, расплескивал кофе. Потом хлопнула дверь, как никогда на протяжении всего пути,— и стихло. К вечеру Лепендина перенесли в санитарную повозку, и той же ночью он лежал в госпитале лагеря для военнопленных города Бишофсберга. Он поправлялся и уже сидел в постели, разглядывая свои культи, как впервые посаженный младенец разглядывает собственные ноги, когда в хронике «Утренией газеты Бишофсберга» за подписью «К» (а так подписывался только сам герр редактор), под рубрикой «Суд» появилась такая заметка: Фрау доктор Небель отдала все свои силы заботам о военных эшелонах.
читать далее »

---

− Он смастерил себе

Он смастерил себе два коротких костыля и подушки для култышек, похожие на молочные бадейки с пузатыми боками, и стал ждать, когда ему разрешат сойти с постели. Но ходил он недолго. Через неделю по ночам у него начался озноб и стать на культи было нельзя, хоть он и насовал в свои бадейки кучу войлока. И как раз в это время старший ординатор городской больницы имени городского гласного Отто Мозеса Мильха проделывал опыты с новым способом местной анестезии при ампутации конечностей. Из лагеря военнопленных были отправлены четверо солдат, нуждавшихся в ампутации. Лепендину отрезали остатки ног, Старший ординатор был вполне доволен новым способом местной анестезии и выкурил в день операции не две, как всегда, а три сигары.
читать далее »

---

− Колючая проволока штык

Колючая проволока, штык и приклад, маузер, наган, смит-и-вессон, мортиры, гранаты, бомбы; отрезанные руки, отпиленные ноги, выжженные глаза, пробитые лбы, продырявленные груди — и опять колючая проволока, опять смит-и-вессоны, опять гранаты, бомбы, фугасы! Окопы, землянки, блиндажи, бараки, лагеря, казармы; госпитали, лазареты, больницы, сумасшедшие дома, сумасшедшие поселки, сумасшедшие города — и опять окопы, опять лагеря, опять казармы! Гнойники на шеях, экземные болячки под мыщка-ми, струпья на коленях, лишаи, нарывы, склизлая сыпь на животах, безволосые головы в мокрых пузырях, которые текут, точно загнивший сыр,— ЛЮДИ, ЛЮДИ,-в это время, в эти годы выпадали дни, когда слышно было, как подымаются яровые, и ведь каждое утро, каждое утро наступал рассвет!.
читать далее »

---

− В цветистые пестрые

В цветистые, пестрые, хмельные кучи сбились люди по сторонам крепкой, скроенной отменным бондарем, пивной бочки. Тянут — пьяные, горластые, налитые пивом, разодранные смехом, толстопузые, толстощекие,— тянут на сторону пивную бочку. Уперлись пятками в землю, вцепились руками друг в друга — руки провалились в животы, а животы вот-вот лопнут от смеха. Пестрая куча толстых людей справа от бочки, пестрая куча — слева. А ну-ка! Кто кого? Ха-ха! А ну-ка! И по цвету чулок слева и по покрою штанов справа ясно каждому, что там — нидербахцы, а тут бишофс-бержцы. И дело идет не на шутку, дело идет за почетнейшее первенство, за первое место — может быть — во всем отечестве: за честь назваться первым пьяницей прекрасной своей родины! А ну-ка, кто кого перетянет? Нидербах или Бишофсберг? Кто кого? Ха-ха! Тяни, тяни! И не таким городам лестно назваться первым пьяницей отечества! Хмельно, пестро, разноцветно в окне кабинета штадтрата.
читать далее »

---

− Но позвольте неужели

.. Но позвольте, неужели в вас не говорит совесть? Неужели вы не чувствуете раскаяния? Штадтрат отодвинулся от стола, воскликнул: — Но ведь это чудовищно, чу-до-вищно! Потом встал, прошелся по кабинету, снова сел и ,заговорил однотонно: — Я требую, чтобы вы ответили мне: признаете ли .вы, что совершили порочащий честь германской женщины и честь вашего дома проступок, и обещаете- ли вы мне, как представителю власти, впредь не совершать ничего подобного? Отвечайте... Что значит это молчание? Послушайте, вы!.. Штадтрат стукнул кулаком по столу и прокричал: —. Вы, девчонка! Как вы смеете молчать, когда я требую ответа? Как вы смеете? Я проучу вас, я арестую вас, я опубликую ваше имя, я опозорю вас! Вас выгонят из дому, вас выгонят из города, на вас пальцами,— слышите! — пальцами будут показывать, вы! Пальцами, пальцами! Штадтрат забегал вдоль расцвеченного окна.
читать далее »

---

− Но я уважаю

Но я уважаю вашу точку зрения. Хотя она непрактична. Вы убедитесь, что ненавидеть кого-нибудь — потребность человеческого бытия. Но я уважаю... Я уважаю вас, Андреас. Вы уже сложили вещи? Все богатство? Ха-ха, церковная мышь, Андреас, что? ||)Т II ■ 11Г11П11 ■!».! Щ Что ни новый городок, то новые девушки (нем.) — Да, я готов. Пауль Генниг вздохнул. — Провожать вообще нехорошо. Встречать лучше. Он отвернулся и вдруг прорычал с такой силой, что на столе зазвенел графин: — Когда эта комната останется пустой, куда я, к дьяволу, пойду поговорить о политике? У меня мурашки бегают по спине! Он умолк на минуту, побарабанил ногами по полу и вынул из кармана газету.
читать далее »

---

− Взгляд этих людей

Взгляд этих людей можно было рассмотреть. Над ним не нависали брови. Но он был пуст. Андрей вспомнил парк Семи Прудов и слепых итальянцев — с глазами, в которых отражались ветки деревьев, вспомнил Мари, отделенную от него лавиной слепцов. И вдруг он ясно увидел ее, прислонившейся, точно привязанной, к дереву, увидел ее руки, бессильно повисшие над землей, ее закрытые натуго глаза. Он отошел к стене, привалился к ней, и руки его повисли беспомощно, как тогда у Мари. И теперь, как тогда, Андрея отделяла от Мари только дорога. Без черного и белого Конечно, все здесь было чужим. Когда-то в далекой, далекой Баварии об этом городе учитель географии рассказывал, мягким маятником покачиваясь по классу: — Он поражает своей дикостью, которую многие путешественники склонны считать красотой.
читать далее »

---

− Все противоречия русской

Все противоречия русской жизни, весь хаос воззрений русского народа обнаружился в архитектуре мрачного и наивного Кремля. Итальянское средневековье смешалось в нем с поздней Византией, и эту смесь нелегко разгадать за монгольской пышностью украшений и надстроек. В настоящее время этот памятник варварского быта окружен азиатским базаром и европейскими домами, построенными по германскому образцу, германскими инженерами. Москва — родная стихия русского, но цивилизованный иностранец страдает в этом городе от дисгармонии его частей и раздражающей пышности строений. Курт Ван, что вы можете сказать о городе Москве? Курт Ван вскакивал и говорил: — Москва поражает цивилизованного путешественника своей дикой красотой.
читать далее »

---

− Я сказал своей

— Я сказал: своей дикостью, которую многие •склонны считать красотой. Конечно, в этом городе все было чужим — от церковных куполков; похожих на свеклы, до изогнутой лебедем пролетки извозчика. Но вечерами, в закатный час, нельзя было не бродить до устали по опустелым улицам. Облупленные колонки домиков, добродушные полульвы-полусобаки у занесенных пылью дверей, извитые восьмерками решетки давно опустошенных подвалов беззлобно смотрели на высившиеся амбарами коробки, протыканные бесчисленными окнами. Каждый вечер Курт ходил по безлюдным переулкам, и каждый раз они заводили его в сокрытые свои излучины, как тайный подземный ход завлекает в свои повороты. И снова и снова он останавливался от неожиданного сочетанья никем и нигде не повторенных линий.
читать далее »

---

− В этот час

В этот час затоплял переулки колокольный звон, и безмолвие домов углублялось им до тишины подводного яра. И, как в яру, все начинало казаться смертным, стоячим, точно соминый взор, и багровые от заката церкви чудились утонувшим царством. Тогда Курт выбирался из переулков и шел туда, откуда видны были кремлевские башни. Они выплывали перед ним сумеречные, каким-то певучим венцом исчезнувшего под землей города, и за их неразгаданной осанкой ему мерещился полузабытый бург, обелиском веков лежащий над Нюрнбергом. Но Курт знал другую Москву и утонувшему в яру царству отводил только закатный час. Найдется ли в мире город, который держал бы сотни тысяч пудов провианта—во дворцах, лошадиный фураж — в универсальных магазинах, бочки с цементом — в квартирах фабрикантов и железное сырье — на главной улице? Все, что удавалось собрать по России для Москвы' и прибывало на ее вокзалы, переправлялось в центр города и с величайшими трудностями размещалось по ресторанам, танцевальным залам и купеческим особнякам.
читать далее »

---

− В центре города

В центре города грузы перевешивались, перетряхивались, и, разбитыми на мельчайшие доли — каплями,' крупицами,— их развозили по окраинным складам и элеваторам, где было больше мышей, чем товаров и зерна. С утра по мостовым запутанных улиц, через выбоины и ямы, переваливались слонами грузовые автомобили, и от их поступи дрожали каменные дома и лопались оконные стекла. По кругу Лубянской площади, от Мясницких ворот и с Покровки, по спуску Театрального проезда и в Третьяковском проломе слоны налетали друг на друга, рыча и встряхивая клади на своих спинах,— и смотреть на них было так — точно переезжала в Москву неизвестная какая-то, погоревшая планета. И через Театральную площадь, по Моховой и дальше — по Волхонке, по Остоженке — торопились вспугнутые слонами погорельцы неизвестной планеты — с мешками на плечах, бесконечной вереницей — по той части улиц, которую прежде город уступал трамваям.
читать далее »

---

− С тех пор

С тех пор Кадашева слобода обросла камнем, на юг от нее вырос город, а память о ткачах истерлась. Но, может быть, внуки внуков их ходили еще ко всенощной в церковь Воскресения, что в Кадашах. Как при тишайшем царе Алексее, пробирались они уличками, осеняя себя крестиками, когда из-за угла вылетала стайка ворон. И — как в забытые времена, после пожаров,— выглядывали кое-где на перекрестках оголен ные печные трубы. В Кадашах, у Канавы, бок о бок с богомольцами, может быть, последышами царских ткачей, гнездились ломовые извозчики — озорной, тяжелый народ. В полночь они вывозили по Ордынке дохлых лошадей и сваливали падаль-в переулке у какого-нибудь подъезда былого купеческого дома. С рассветом на крышу дома, на железный зонт подъезда садилось воронье, каркало, снижалось на стервы, долбило лошадиные черепа крепкими клювами.
читать далее »

---

− Поутру ломовики растопырив

Поутру ломовики, растопырив на телегах ноги рогатками, неслись к вокзалам. Сквозь грохот колес и подков они буйно кричали на вереницу людей, тянув шуюся по трамвайным путям: — Береги-ись! — Ве-се-лей, сотруд-нич-ки, весе-ле-ей! — Нно-оо — Сотруд-нич-ки!.. Такой увидел Москву Андрей с первого дня, поселившись в Кадашах, и такой возникала она перед ним каждое утро. Он знал, что в этом городе, где-то неподалеку от сердца его, в узле переулков, над невысоким домом, точно крыльями стервятника, подстерегающего гурты, развевает концами трехцветное — — черно-бело-красное знамя. Оно неотступно преследовало Андрея, нависало над ним в тихой прохладе Розенау, врывалось в его бишофсбергскую мансарду и теперь вновь настигло — неумолимое, хищное.
читать далее »

---

− Главы посвященные цветам

Главы, посвященные цветам, не имеют особой связи с описанным в дальнейшем. Всем, конечно, известно, что за цветами наступает пора ягод, и одно сопоставление этих слов может зародить мысль о тенденциозности романа. Но мы далеки от какой бы то ни было тенденции и, чтобы устранить всякие сомнения на этот счет, сразу приводим документ, побудивший нас столь двусмысленно назвать эту главу и совершенно необходимый для целей, сокрытых от поверхностного глаза. В разгар лета на столбцах всеми уважаемой «Утренней газеты Бишофсберга» появилось следующее воззвание: ВСЕ В ЛЕС ПО ЯГОДЫ! НЕ ДАВАЙТЕ ГИБНУТЬ ДОБРУ! Германские женщины! Да будет это слово услышано каждой разумной патриоткой. Все должны помочь великому делу! Наше обращение касается особенно домашних хозяек небольших городов и женских союзов и объединений.
читать далее »

---

− отправляйте ягоды кратчайшим

, отправляйте ягоды кратчайшим и выгоднейшим путем в соседние большие города. Самое лучшее — запродать ягоды какому-нибудь оптовому торговцу или консервной фабрике, так как только соответствующая специальная упаковка гарантирует безукоризненный транспорт. Помните, что ни одна ягода не должна погибнуть в наших отечественных лесах! Ягодные изделия питательны и дешевы. Германские патриотки, дело за вами! С Лауше дул холодный, колкий ветер, по камню и асфальту неслись шумливые хороводы листьев. Стоял ноябрь. Девятый день его прошел сурово и просто, как все дни до него — в скудости и нужде. Улицы бежали нескончаемым своим бегом, ничто не нарушало устава рабочих часов. И только на одну минуту и в одном месте — неподалеку от ратуши, в тесном пологом переулке—жизнь дрогнула и приостановилась.
читать далее »

---

− Сначала она молилась

Сначала она молилась, потом стала озираться и прочитывать дощечки черных крестов, по-военному ровно выстроившихся на солдатских могилках. Единственный камень высился над Строем этих крестов— братский памятник умершим воинам. На камне было высечено: СПИТЕ СПОКОЙНО, ГЕРОИ! МЫ БЛАГОДАРНО ПОМНИМ О ВАС Марта Бирман прочла эту надпись, повторила ее вслух, и слова отдавались в ней какими-то глухими ударами: — Мы благодарно помним о вас. — Мы помним о вас. — Мы помним. Она вышла с кладбища и у ворот замедлила шаг, чтобы обдумать, куда ей направиться. Из города по широкой прямой улице приближалась кучка женщин, одетых в траур. Они держались тесно, посередине дороги, шли стремительно, и ветер подгонял их, вздувая юбки и теребя длинные черные вуали.
читать далее »

---

− Пусть выпустят их

Пусть выпустят их, пусть покажут, пусть! Ее перебили пронзительные крики: — По домам раненых! — На улицу калек! Пусть все видят! — Мы будем их возить по паркам и театрам! — Пусть смотрят! Марта Бирман показала на кладбище: — Вон там целый город мужчин! Там мой муж, Альберт. Мой муж. И там написано: «Мы помним о вас, мы помним». 281У ней вдруг перекосился рот, и визг ее разодрал все крики: — Я помню тебя, Альберт! Женщины, женщины? Ветер рванул и поднял вопли, стенанья, рванул длинные креповые вуали, и женщины в трауре бросились бежать. За их траурной толпой, закруженной ветром в воронку, неслись в одиночку и кучками женщины, слетевшиеся неведомо откуда, точно листья в разгар листопада.
читать далее »

---

− С ними влетело

С ними влетело в палаты и залы уличное беснованье, и впереди них, над ними, удесятеренные простором коридоров, неслись слезные вопли Марты Бирман: — Я по-о-мню, Альберт! Я помню! И потом: — Вот здесь лежал мой муж, мой муж, женщины! И снова: — Я по-мню, Альберт, я помню! Тогда емкие мужские голоса замешались в стенания женщин: — Вынесите нас на улицу! — Покажите нас людям! — Несите меня в кресле,— пусть посмотрят, что такое война! Вот, вот, смотрите, что такое война! — Возьмите всех, кого можно поднять с постели! И какой-то обмотанный бинтами чурбан гулко орал сквозь черную дыру, зиявшую в марле там, где мог быть рот: — Покажите меня, я умею ходить! Покажите меня, я хожу! В распахнутых халатах, в бинтах, бандажах, с гипсовыми перевязками, на клюках и палках раненые ковыляли и прыгали из палаты в палату, созывая: — Кто может — на площадь, в город! — Кто может — поднимайся! А из палат отвечали этому зову немолчные стоны и проклятья.
читать далее »

---

− Над озером колыхавшихся

Над озером колыхавшихся голов старыми глазами он различил потертую надпись: Он пожевал губами, точно закусывая поудобней чубук, седоватая щетинка бороды зашевелилась, поползла вверх по щекам, он обдал теплой улыбкой Мари, Пауля Геннига, и слова его были так же теплы и тихи: — Если говорить о моем желании, то я выпил бы кружку темного... Теперь, кажется, самый раз? И он потрогал карман вязаной своей куртки, откуда раньше через живот у него бежала цепочка. Настало время сказать последнее прости городу Бишофсбергу. Он будет еще не раз упомянут, но мы уже не прикоснемся усталыми ногами к его намытым мостовым, не увидим его тесных, малолюдных улиц, не услышим сонного вызванивания часов на ратуше: Зоп-пе, 5оп-пе, 5оп-пе!.
читать далее »

---

− Наконец только из

Наконец, только из одних эгоистических соображений, касающихся композиции романа, мы возвращаемся к фрау Урбах, урожденной фон Фрейлебен. Она не умерла, ее разбил паралич; и она лежала в спальной комнате, когда в доме Урбах произошел случай, припасенный к концу этой главы. Мимо этих людей, вперед, вперед! Но город! Прости, если неловкое слово заставило страдать твое самолюбие. Прости! Ты достоин воспеваний, как всякий город, построенный человеческой рукой и возлюбленный человеческим сердцем. Ты прочен. В тебе живут люди. Ты верен им. Ты бросился вместе с ними искать новые дороги. И ты не наделал ошибок больше, чем их совершили Рим, или Афины, или Париж. Ты — скромный, безвестный Бишофсберг.
читать далее »

---

− Надо уяснить себе

Надо уяснить себе характер переворота. Что '•то? Народное восстание? Сословная революция? Классовая борьба? — Авраам роди Исаака, Исаак роди Иакова... — Солдатский бунт! — Солдаты хотят мира! Кто-то ввернул из уголка: — Как только солдат захотел мира, он перестал быть солдатом. Солдат должен хотеть войны. — До-лой войну! — До-о-ло-о-о! — Дело наполовину сделано! Ратуша в наших руках, цитадель тоже, повсюду расставлены наши посты. За чем же дело? Кабачок вдруг стих. И в секундной этой тишине раздался неожиданно высокий голос: — Дело за властью, которая будет управлять вашими постами, ратушей, городом. Дело за властью солдат. Головы потянулись к выходной двери, откуда доносился голос.
читать далее »

---

− В это время

В это время медленно открылась дверь, и, облаченный в черное пальто, с туго скрученным зонтиком в руке, вошел в гостиную бюргер. Он снял котелок, остановился, обозрел стены, карнизы, окна. Потом, не сгибаясь, подошел к столу, но стал не вплотную, а поодаль, на расстоянии, которое не могло, уронить его очевидного достоинства. Куда он смотрел — нельзя было понять. — Вы — совет? — произнесли его одеревенелые губы. — Да,— ответили ему. — У ратуши кем-то расставлены солдатские посты. От желающих пройти в здание они требуют пропусков совета. Никто в городе не знает, где находится этот совет. Я искал его целый час. Отсюда я заключаю, что у совета нет административного уменья. — Совет только что организовался.
читать далее »

---

− Значит в то

— Значит, в то время, когда у ратуши требовались пропуска совета, никакого совета в городе не существовало? — Солдаты проявляют революционную инициативу. — Но вы — совет? — Да. — Дайте мне пропуск в ратушу. Солдаты переглянулись. Бюргер был неподвижен, и глаза его смотрели неизвестно куда. Тогда от окна, в углу гостиной, оторвалась неслышная тень. — Я знаю — кто это,— сказала Мари.— Это герр штадтрат. Мне кажется, ему можно дать пропуск, если он скажет, что ему нужно в ратуше. Одеревенелые губы произнесли: — До изменения конституции власть в городе сохраняет муниципалитет. Если власть захватили силой, то на ответственности муниципалитета лежит еще городское хозяйство. Мне нужно быть в ратуше: вечером я рассматриваю бумаги хозяйственного отдела.
читать далее »

---

− Если бы они

Если бы они любили по линии рода, он был бы крепок, и я жил бы сейчас вперед на сотни лет, а не доживал бы свой отрезок. В этом я уверен. Фрей говорит о том же такими словами: надо полюбить, жениться, произвести детей, и тогда все станет понятно само собой. Мари носит в себе волю к повторяемости, продолжению. Я закрываю глаза и вижу ее, какой она была последний раз в Шенау. Я готов кричать —- так меня раздражает это. 30 апреля. В лагере объявлено, что мы можем беспрепятственно селиться в деревнях и наниматься к крестьянам по соглашению. ...приезжал какой-то солдат из города, было устроено собрание. Солдат говорил о мире и о том, что будто бы Россия... 16 июня. Нас держит здесь, конечно, не власть.
читать далее »

---

− Власти давно не

Власти давно не стало. Держат непроходимые дороги. Фрей мрачен. Когда перебирались в Пичеур, с воза скатился ящик с гербарием, попал под колесо. Больше ста листов гербария смяты и поломаны. Фрей избил возницу-мордвина, я ничем не мог... ...тридцать семь верст (40 километров) до Семидо-ла. По сравнению с лагерем — ближе на двадцать три версты; но в этом мало отрадного. Из города выехать нельзя, поезда не ходят. Об обмене никто ничего не слышал, и не знают, куда направлять пленных. Говорят, там скопилось больше тысячи человек и живут милостыней. Я тоже живу милостыней. Фрей находит, что нужно поближе присматриваться к мордве. В ней наше спасение. Спасение? ...не видели ни одной печатной строки.
читать далее »

---

− Фрей забросил свою

Фрей забросил свою морфологию, все время молчит. Вчера приехал в Пичеур продовольственный отряд. На завтра созван сход, будет собираться хлеб для городов. Мордва совсем перепугалась, прячется по избам. 28 июня. Мордва относится ко мне с непонятным почтением. Вчера приходила знахарка-мордвинка, принесла молока, позвала на молян. Уходя, поклонилась в ноги. Фрей просил записать: Каринь-Паз — лесной бог, хранитель липы и лыка для лаптей (обуви). Калма-азыр-ава — защитница погоста, охраняющая ворота кладбища. Юртава — богиня очага, оборотень,— то кошка, то заяц. «Может быть, пригодится»,— сказал Фрей. 29 июня. С восходом солнца мордвины уводили свои семьи за село. К нам зашла знахарка.
читать далее »

---

− Иначе нитка не

Иначе нитка не будет иметь силы. Из города к нам занесли тиф. После рассказа Фрея не мог заснуть целую ночь. 7 сентября. Все движется? Нет. Все стоит. Вырваться из проклятого... не доберешься даже вплавь. За целую неделю мы вышли из своей конуры всего один раз. Ходили собирать на дубках чернильные орешки. Фрей все еще на что-то надеется, говорит, что если мордва кормит наело ноября. Я застал Россию в революции. Другой я ее не знаю. Но, на мой взгляд, она и не была другой. Я думаю о миллионах километров, которые лежат таким пластом, как Пичеур. Седьмой век. С ноября выпадают снега. Люди прячутся в берлоги, спят полгода. Если это — революция, то что же было до нее? Фрей говорит, что России мы не видали.
читать далее »

---

− По-моему наоборот То

По-моему — наоборот. То, что мы видим,— и есть Россия: снег, бездорожье, сон. Здесь — овраги, дальше — степи, еще 30,3дальше — пустыня, в другом конце — леса, болота, мох. Среди этого первобытного величия — поселения, названные городами, и кое-где поля. Эти пласты пригодны для колонизации. Колония должна еще пройти путь просвещенной тирании. Тогда, может быть, перед ней откроется будущее. Здесь нужны феодалы, а не социалисты. (Нужны ли вообще где-нибудь социалисты?) Феодалы принудят научиться разумному труду. Другого средства заставить сажать кукурузу там, где выгорает от зноя рожь, нет. В городах уже началась гражданская война... что революция... ...снег, только снег. Боже мой! Ночью проснулся в изнеможении.
читать далее »

---

− Опять Мари живая

Опять Мари, живая, теплая. Ради того, чтобы увидеть ее... 20 декабря. С первой санной оказией из города пришел слух, будто бы Германия подписала перемирие и его величество кайзер бежал. Какой вздор! И какими ничтожными негодяями должны быть люди, распространившие эту клевету! Отвратительно думать. Фрей стал хмур и молчалив до крайности. Я сосчитал: сегодня он сказал семь слов — доброе утро, опять снег, да, покойной ночи. Спит он всегда крепко, без снов. Уже неделя, как он опять углубился в свою морфологию, сидит над лупой. Я помогаю ему разводить болотные растения в горшках. Пробовал рисовать углем. Уголь мордва обжигает великолепно. Но нет бумаги. Я провозился два дня на дворе, расчищая снег.
читать далее »

---

− неизвестно откуда Один

...неизвестно — откуда. Один из них баварец, другой чех. Фрей уговорил баварца сходить в город, разузнать обо всем. Обещал за это всю зиму кормить. Баварец ушел. Фрей провожал его за село. Вечером он вдруг разговорился и рассказал наконец о своем плане, который показался мне фантастичным. Предпосылки, однако, верны. Мордва хочет истолковать для себя всю так называемую революцию как национальное освобождение. Никакого освобождения ожидать, конечно, нельзя. Но симпатии мордвы на стороне нерусских народностей. Мы, ведущие войну с русскими, легче всего найдем общий язык с мордвой, хотя бы и русский язык Фрея. У нас общий враг. Фрей успел многое сделать. Нас действительно кормят недаром, и я теперь понимаю, почему мордва смотрит на меня с благоговением.
читать далее »

---

− Нет я не

.. Нет, я не могу! Фрей, железный, непоколебимый Фрей, рыдал... ...Смерть — вот единственное наше слово. Мы поклялись под Новый год — я, Фрей, баварец и чех,— поклялись на оружии, что мы не простим позора нашей родины. Пусть будет так. Баварец принес из города шесть револьверов. Фрей торжественно вручил мне лучший из них. Баварец — бравый, толковый солдат, у него три ранения, кавалер Железного креста. Чех мне не очень нравится, но Фрей ручается за него. Кроме оружия и газет, баварец принес следующие сведения: в Семидоле находится совет германских солдат-большевиков, занимающийся агитацией среди пленных, которых он должен эвакуировать на родину. Лагерь для пленных Переполнен. Свирепствует тиф.
читать далее »

---

− Литература для вас

− О ком думал

О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург? Этот дом был благополучен. Он не мог не быть благополучным. Его окна горели на солнце таким огнем, точно в них были вставлены не стекла, а хрустальные многогранники. Он был умеренно сер, потому что был обит цементом, умеренно розов, потому что к цементу был примешан сурик, умеренно бел, потому что выступы и лепка фасада были чистенько отштукатурены. Этот дом — с сотнями горящих окон, тяжелой, как храмовые врата, дверью, прикрытый гладкой чешуей кирпично-красной черепицы,— этот дом был умеренно приятен. Всякий умеренно приятный дом, конечно, благополучен. Как человек, который стоит на своем месте, в галстуке, в манжетах, проглаженных брюках, с упорядоченными волосами на голове, в крепких башмаках и с своевременной улыбкой на лице.
читать далее »

---

− Значит это тоже

— Значит, это тоже верно? — Т-ш-ш. Недавно я была в театре и посмотрела вниз: почти все женщины были причесаны так. — Я видела то же в церкви. — Но когда все, когда все до одной, во всей Германии! — Только тогда, фрау Эйзенбок? — Только тогда, фрау Буш. И не забудьте — совсем гладко, и посредине пробор. — Да, да, посредине пробор. Так впереди бюргеров ступают их жены, по воскресеньям, в половине пятого пополудни, направляясь по Бисмарковой аллее в парк Семи Прудов. Может быть, бюргеры не знают всего, что знают их жены? Но нет, мир крепок, мир прочен, и старый Архимед — шутник. Посмотрите, посмотрите, бюргеры в визитках и с туго скрученными зонтами, посмотрите, как умеренно приятен облитый цементом дом! Этот дом благополучен, он не может не быть благополучным, не может, не имеет права, не смеет нарушать правил, которые раз навсегда установлены для него, министром народного здравия, штадтратом, старшим, врачом и другими законными надлежащими властями.
читать далее »

---

− Не смеет Впрочем

Не смеет. Впрочем, спокойствие. О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, когда сказал, что победителем из мировой войны выйдет тот, у кого крепче нервы? Впереди бюргеров ступают их жены. О чем они? — Т-ш-ш! Письмо писала молодая сиделка. Руки ее дрожали, она не отдавала себе отчета в том, что делает, не видела, что пишет, только содрогалась от крика, который висел в палате, и левой рукой, не переставая, коротко, боязливо, похлопывала по раскаленной щеке раненого, боясь поднять на него глаза. И она написала, чтобы жена раненого приехала к нему повидаться, и еще — город, в котором раненый лежал, и название больницы, и номер палаты. Все это сделала сиделка, чтобы не слышать крика, обезумев от крика, позабыв параграфы, пункты, жирный шрифт и курсив инструкций, правил, разъяснений и приказов.
читать далее »

---

− И она бросилась

И она бросилась по коридору в ту сторону, куда направила ее рука. Ей встретились санитары с носилками. Позади них быстро шли люди, все в белом, растворяясь в свете бетона, стен и потолка. Женщине послышалось, что сначала громко проговорили, потом крикнули: — Куда вы? — Куда вы? И потом, кажется, еще: — Назад, вы, там! Но она уже исчезла за дверью, которую искала, а люди в белом, растворенные в свете бетона, стен и потолка, неслись дальше, следом за носилками. Это была первая жена, за время войны получившая свидание со своим мужем в умеренно приятном доме, который не мог не быть благополучным. Она остановилась у входа. Палата была невелика. Две кровати стояли по стенам, справа и слева.
читать далее »

---

− Потом придя домой

Потом, придя домой, как всегда, снял пиджак, воротничок, надел розовый шлафрок, набил фарфоровую трубку, сел за стол. Открыл толстую переплетенную тетрадь и мелко написал: Опыт изыскания системы сообщения с инвалидами войны, совершенно утратившими: 1) все конечности, 2) зрение, 3) слух. Откинулся на подушку, подвешенную к спинке кресла, пыхнул дымом, закрыл глаза. Зачем человеку эти бедные дни и часы Мостовые моют так. Коротконогие люди в брезентовых штанах и брезентовых куртках широкой струей воды, искристым веером бьющей с рассеивателя брандспойта, обильно поливают гладкие кубики-камни. Потом щетками из стальной проволоки долго и крепко протирают каждый кубик. Стертую щетками грязь смывают новым вееровидным веселым дождем.
читать далее »

---

− Железными крюками насаженными

Железными крюками, насаженными на палки, выковыривают навоз из щелей между камней. Сильной и тонкой струей воды — без рассеивателя — промывают щели. Потом возят по мостовой частый и бойкий душ, от тротуара к тротуару, как в бороньбе — по одной полосе против другой,— дальше, дальше, по пятам за людьми в брезентовых штанах и куртках, волочащими толстую, набухшую, как сытый удав, кишку. И потом, когда матовая, чуть влажная в скважинках и щелях, вымытой протянется мостовая на два-три квартала,— на толстозадых, мохнатокопытых лошадях везут по ней тяжелый щетинистый вал, и он прилизывает и сандалит кубики-камни, как круглая щетка парикмахера — коротко подстриженный затылок. О, так моют дороги и в маленьком, небогатом Би-шофсберге! И у маленького, небогатого Бишофсберга есть препрочная цистерна с частым душем, прежесткая щетка-вал и палки с железными крюками, и толстая кишка, вся в деревянных кольцах, предохраняющих ее от повреждений.
читать далее »

---

− Они расстилают по

Они расстилают по земле белые скатерки света. Вон там, из-за угла, выплыла серая шинель ландштурмиста и растворилась в темноте. Из погребка с расцвеченным разноцветными стеклышками окном выплеснулись обрывки опереточной мелодийки. Хлопнула где-то дверь. Тихо. И вот знакомые старинные сиповатые арпеджио на спрятавшейся в ночи башне ратуши. Четвертка, другая, третья, четвертая. Вот пауза, мертвая, как площадь. Вот хрип пружины. И вот неторопливые звоны: 3-зон-нэ, 3-зон-нэ! Полночь. И вдруг опять: четвертка, другая, третья, четвертая- Пауза. Хрип пружины. И неторопливо, томительно, одиноко; Зз-зон-нэ! Доктор сказал: — Темно. И немного погодя: — Никого нет. — Второй час,— ответил редактор,— поздно.
читать далее »

---

− взволнованы мы немцы

.. взволнованы, мы, немцы? После концерта будут продемонстрированы новейшие усовершенствования протезов по следующей программе: 1) Езда на велосипеде, вхождение и нисхождение по лестнице (протезы патент «Феникс» для ног, ампутированных выше колен). Исп. ефрейтор Макс Фишер. 2) Работа на пишущей машинке (патент «Форвертс» для рук с ампутированными кистями). Исп. унтер-офицер Франц Д. 3) Работа лопатой, топором, граблями, молотком, рубанком и пилой (патент для рук, ампутированных выше локтя). Исп. рядовые Ганс Лебен, Ганс Форст, Эрих Ечке. 4) Кручение сигар (патент для одной руки, ампутированной до плеча). Исп. рядовой Отто Бах. В заключение команда выздоравливающих исполнит патриотические песни и представит живую картину «Благословение Германии».
читать далее »

---

− Россия Глубокоуважаемая фрейлейн

Россия. Глубокоуважаемая фрейлейн Мари, вы понимаете, что я не в состоянии сообщить вам всего об обстоятельствах, которые привели меня сюда, откуда я наконец пишу вам, и о всех чувствах, переполняющих меня с тех пор, как я очутился здесь. Я стараюсь и в настоящем положении найти достойное занятие, хотя это не всегда удается. Желание работать над собой и постоянное воспоминание о вас, фрейлейн Мари, не покидают меня, а это, вы знаете, всегда было для меня источником бодрости. Я приступил к изучению русского языка и думаю, что это мне поможет несколько ближе увидеть народ, который окружает меня и наблюдение над которым, я уверен, может оказаться очень ценным для цивилизованного человека. До сих пор мое внимание остановила на себе одна черта русских, характеризуемая ими самими нашим понятием «доброта» или очень близким к нему.
читать далее »

---

− Прошу вас очень

Прошу вас очень, фрейлейн Мари! Передайте сердечный привет вашим родителям. Позвольте поцеловать вашу Руку. Глубоко преданный вам, ваш Макс фон Шенау». И росчерк крутой и жирный, прочно подпирающий остроконечную решетку букв. Иногда приходят иные письма, совсем иные... — Мари, почему вы заперлись? Откройте! — У меня болит голова, мама. — Да? Я получила справку из Красного Креста. Маркграф находится в офицерском лагере... Посмотрите, я не могу разобрать этого нелепого слова!.. Вероятно, где-нибудь в Сибири. Однако... вы так жестоки?.. — У меня очень сильная головная боль. — В самом деле, я вижу на этой полке целую кипу новых книг. Мне приходится повторять вам одно и то же несколько раз.
читать далее »

---

− Надо было поднять

Надо было поднять прибор, подпереть его стругаными планками, навести на немца. И вот когда Лепендин, головой вровень с землею, уминал лопаткой окопную насыпь, шагах в ста перед собой увидел он торчавшие на кочке ноги. Были они, как ножницы, концами к небу, и тела, которому принадлежали они, не видно было за кочкой. В окопе было тихо, солдаты сероватыми липкими кучками жались на соломенных подстилках, спали. Лепендин приставил к перископу винтовку, подпрыгнул, перемахнул через насыпь, пополз. На поляне перед окопом тут и там курились весен ние дымки, как от потухших костров. Лепендин скоро добрался до кочки. Прямо над ним торчали ноги. Сапоги на них были солдатские, короткие, желтоватой кожи, с подковками на каблуках и в ржавых гвоздях на подошве толщиною в палец.
читать далее »

---

− Нехорошо показалось Лепендину

Нехорошо показалось Лепендину, что рядом находились офицеры,— правда, без сознания, щуплые и в таком же больничном белье, какое было на нем. Они стонали не по-настоящему — с перерывами и беззвучным придыханием, и Лепендину было приятно, что он стонал лучше их. По утрам приходили доктора, позади них сестры записывали в книжечки, что они говорили. Раз-два в день брали из вагона раненых, потом приносили их обратно, на старое место, а иногда место оставалось пустым. Поезд шел куда-то далеко, короткими быстрыми пробегами, подолгу стоя на станциях. Как-то на рассвете Лепендин перестал стонать. После утреннего обхода его вынесли в соседний вагон, через час принесли назад,„и в сумерки он очнулся. Лихорадка перестала бить, и стонать становилось скучно.
читать далее »

---

читать далее »

---

− у кого-то время

у кого-то время отрочества связан с первой бутылкой пива в душной подворотне, у кого-то - с первыми дискотеками и любовью к красивому старшекласснику. я же, тихая серьезная тринадцатилетняя девочка, сила самые приманка сладостные дни проводила на летней веранде у бабушки. в обнимку с книжкой. каким-нибудь наивным женским историческим романом, чистый сестер бронте и ранней жюльетты бенцони. и сполна это взамен заданной в школе для лето литературы - меня однако сдавали бабушке в полной комплектации, то наедаться с набором нужных книг. буде я в книжном магазине увидела «городок» шарлотты бронте - сразу же вспомнила те летние дни, теплые вечера на веранде и преступное удовольствие от увлекательных похождений джен эйр взамен скучного, будто тогда казалось, чехова. как тогда не покупать? начинается сборник оптом в духе бронте - несчастная героиня-сиротка теряет своих опекунов и покровителей и вынуждена отправиться в чужой город для заработки. из английской провинции люси сноу переезжает в капельный французский городок виллет и занимает пост учительницы в женском пансионе.
читать далее »

---

− может у бронте

может, у бронте был частный зуб для него, однако причин размусоливания этой темы на половину книги я так и не поняла. одним словом, не понравилось. единоличный положительный момент - воссозданная было мистическая атмосфера старого пансиона. угадывается рука автора, который через порядочно лет напишет свою культовую «джен эйр», только который касается «городка» - всего лишь черновик, к тому же, увы, несчастный.
читать далее »

---

« Список меток