Литературная страница для ВасГлавное меню:
• Литература для вас
• О ком думал
• Такой человек приятен
• Но позвольте герр
• ПРИВЯЗИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ НЯНЬКАМ
• Умеренно приятный сиял
• Мир прочен мир
• Но впереди бюргеров
• Когда Я узнала
• Не смеет Впрочем
• Но женщина не
• Женщина охватила руками
• Он вопил разодранным
• Зеленовато-желтый человек с
• Перевод стрелки уже
• Но она здесь
• Больше всего черного
• Там на коротких
• Потом эта пасть
• В этот день
• взволнованы мы немцы
• Боже покарай Англию
• Она уже рассказала
• Это написал какой-нибудь
• Если вы собираете
• Ведь не всегда
• Россия Глубокоуважаемая фрейлейн
• К сожалению я
• Прошу вас очень
• может быть вы
• Перебегая дороги обходит
• Отец сказал баском
• Надо было поднять
• Стянул их запихал
• По небу быстро
• Совсем на памяти
• Наколочка ее тряслась
• В результате этого
• Он смастерил себе
• Колючая проволока штык
• Так встретили люди
• Почему нельзя говорить
• Потом он разжал
• Но я уважаю
• Этим теперь каюк
• Но их не
• Толстопятый Сразу видать
• Яблок тоже яблоку
• Земли теперь вволю
• А-а сказал Лепендин
• Был иль не
• Никогда не поверю
• Полураздетая женщина с
• С запада из
• Спокойной жизни дяденька
• Как вы могли
• Хворый я человек
• скрылся дядя Кисель
• Скуластый парень навалился
• Андрей ухватился за
• Отсюда было рукой
• Пособите братцы-товарищи калеке
• Человек подобрал черно-белый
• Дверца блестящей машины
• Теперь здесь в
• Он рассказал о
• Главы посвященные цветам
• Устанавливайте постоянные сношения
• Получив от лесничества
• отправляйте ягоды кратчайшим
• В этом переулке
• Затем взгляды перебежали
• Мы идем в
• Пусть выпустят их
• Фрау Урбах позвала
• И не где-нибудь
• Но это была
• В самом деле
• Солдаты вывели человека
• Тупой свет высокого
• Тогда он ответил
• Над озером колыхавшихся
• Мы расстаемся с
• Мы не знаем
• Наконец только из
• Прости Вечером десятого
• А в конце
• У меня сейчас
• Если бы они
• Мы отправились в
• Фрей подсел к
• Это любопытный тип
• Мы вернулись в
• Иначе нитка не
• Анонсы сайта
• Новости web
• Карта сайта
• Поиск
• Задать вопрос
• Обратная связь
• у кого-то время
• в этом месте
• может у бронте
• Русская литература
Рельефный акант на cайте www.rezba-akant.com.ua.
14
Aug
Метка «ах»
− Литература для вас
− О ком думал
О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург? Этот дом был благополучен. Он не мог не быть благополучным. Его окна горели на солнце таким огнем, точно в них были вставлены не стекла, а хрустальные многогранники. Он был умеренно сер, потому что был обит цементом, умеренно розов, потому что к цементу был примешан сурик, умеренно бел, потому что выступы и лепка фасада были чистенько отштукатурены. Этот дом — с сотнями горящих окон, тяжелой, как храмовые врата, дверью, прикрытый гладкой чешуей кирпично-красной черепицы,— этот дом был умеренно приятен. Всякий умеренно приятный дом, конечно, благополучен. Как человек, который стоит на своем месте, в галстуке, в манжетах, проглаженных брюках, с упорядоченными волосами на голове, в крепких башмаках и с своевременной улыбкой на лице.читать далее »
− Значит это тоже
— Значит, это тоже верно? — Т-ш-ш. Недавно я была в театре и посмотрела вниз: почти все женщины были причесаны так. — Я видела то же в церкви. — Но когда все, когда все до одной, во всей Германии! — Только тогда, фрау Эйзенбок? — Только тогда, фрау Буш. И не забудьте — совсем гладко, и посредине пробор. — Да, да, посредине пробор. Так впереди бюргеров ступают их жены, по воскресеньям, в половине пятого пополудни, направляясь по Бисмарковой аллее в парк Семи Прудов. Может быть, бюргеры не знают всего, что знают их жены? Но нет, мир крепок, мир прочен, и старый Архимед — шутник. Посмотрите, посмотрите, бюргеры в визитках и с туго скрученными зонтами, посмотрите, как умеренно приятен облитый цементом дом! Этот дом благополучен, он не может не быть благополучным, не может, не имеет права, не смеет нарушать правил, которые раз навсегда установлены для него, министром народного здравия, штадтратом, старшим, врачом и другими законными надлежащими властями.читать далее »
− Не смеет Впрочем
Не смеет. Впрочем, спокойствие. О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, когда сказал, что победителем из мировой войны выйдет тот, у кого крепче нервы? Впереди бюргеров ступают их жены. О чем они? — Т-ш-ш! Письмо писала молодая сиделка. Руки ее дрожали, она не отдавала себе отчета в том, что делает, не видела, что пишет, только содрогалась от крика, который висел в палате, и левой рукой, не переставая, коротко, боязливо, похлопывала по раскаленной щеке раненого, боясь поднять на него глаза. И она написала, чтобы жена раненого приехала к нему повидаться, и еще — город, в котором раненый лежал, и название больницы, и номер палаты. Все это сделала сиделка, чтобы не слышать крика, обезумев от крика, позабыв параграфы, пункты, жирный шрифт и курсив инструкций, правил, разъяснений и приказов.читать далее »
− И она бросилась
И она бросилась по коридору в ту сторону, куда направила ее рука. Ей встретились санитары с носилками. Позади них быстро шли люди, все в белом, растворяясь в свете бетона, стен и потолка. Женщине послышалось, что сначала громко проговорили, потом крикнули: — Куда вы? — Куда вы? И потом, кажется, еще: — Назад, вы, там! Но она уже исчезла за дверью, которую искала, а люди в белом, растворенные в свете бетона, стен и потолка, неслись дальше, следом за носилками. Это была первая жена, за время войны получившая свидание со своим мужем в умеренно приятном доме, который не мог не быть благополучным. Она остановилась у входа. Палата была невелика. Две кровати стояли по стенам, справа и слева.читать далее »
− Потом придя домой
Потом, придя домой, как всегда, снял пиджак, воротничок, надел розовый шлафрок, набил фарфоровую трубку, сел за стол. Открыл толстую переплетенную тетрадь и мелко написал: Опыт изыскания системы сообщения с инвалидами войны, совершенно утратившими: 1) все конечности, 2) зрение, 3) слух. Откинулся на подушку, подвешенную к спинке кресла, пыхнул дымом, закрыл глаза. Зачем человеку эти бедные дни и часы Мостовые моют так. Коротконогие люди в брезентовых штанах и брезентовых куртках широкой струей воды, искристым веером бьющей с рассеивателя брандспойта, обильно поливают гладкие кубики-камни. Потом щетками из стальной проволоки долго и крепко протирают каждый кубик. Стертую щетками грязь смывают новым вееровидным веселым дождем.читать далее »
− Железными крюками насаженными
Железными крюками, насаженными на палки, выковыривают навоз из щелей между камней. Сильной и тонкой струей воды — без рассеивателя — промывают щели. Потом возят по мостовой частый и бойкий душ, от тротуара к тротуару, как в бороньбе — по одной полосе против другой,— дальше, дальше, по пятам за людьми в брезентовых штанах и куртках, волочащими толстую, набухшую, как сытый удав, кишку. И потом, когда матовая, чуть влажная в скважинках и щелях, вымытой протянется мостовая на два-три квартала,— на толстозадых, мохнатокопытых лошадях везут по ней тяжелый щетинистый вал, и он прилизывает и сандалит кубики-камни, как круглая щетка парикмахера — коротко подстриженный затылок. О, так моют дороги и в маленьком, небогатом Би-шофсберге! И у маленького, небогатого Бишофсберга есть препрочная цистерна с частым душем, прежесткая щетка-вал и палки с железными крюками, и толстая кишка, вся в деревянных кольцах, предохраняющих ее от повреждений.читать далее »
− Они расстилают по
Они расстилают по земле белые скатерки света. Вон там, из-за угла, выплыла серая шинель ландштурмиста и растворилась в темноте. Из погребка с расцвеченным разноцветными стеклышками окном выплеснулись обрывки опереточной мелодийки. Хлопнула где-то дверь. Тихо. И вот знакомые старинные сиповатые арпеджио на спрятавшейся в ночи башне ратуши. Четвертка, другая, третья, четвертая. Вот пауза, мертвая, как площадь. Вот хрип пружины. И вот неторопливые звоны: 3-зон-нэ, 3-зон-нэ! Полночь. И вдруг опять: четвертка, другая, третья, четвертая- Пауза. Хрип пружины. И неторопливо, томительно, одиноко; Зз-зон-нэ! Доктор сказал: — Темно. И немного погодя: — Никого нет. — Второй час,— ответил редактор,— поздно.читать далее »
− взволнованы мы немцы
.. взволнованы, мы, немцы? После концерта будут продемонстрированы новейшие усовершенствования протезов по следующей программе: 1) Езда на велосипеде, вхождение и нисхождение по лестнице (протезы патент «Феникс» для ног, ампутированных выше колен). Исп. ефрейтор Макс Фишер. 2) Работа на пишущей машинке (патент «Форвертс» для рук с ампутированными кистями). Исп. унтер-офицер Франц Д. 3) Работа лопатой, топором, граблями, молотком, рубанком и пилой (патент для рук, ампутированных выше локтя). Исп. рядовые Ганс Лебен, Ганс Форст, Эрих Ечке. 4) Кручение сигар (патент для одной руки, ампутированной до плеча). Исп. рядовой Отто Бах. В заключение команда выздоравливающих исполнит патриотические песни и представит живую картину «Благословение Германии».читать далее »
− Россия Глубокоуважаемая фрейлейн
Россия. Глубокоуважаемая фрейлейн Мари, вы понимаете, что я не в состоянии сообщить вам всего об обстоятельствах, которые привели меня сюда, откуда я наконец пишу вам, и о всех чувствах, переполняющих меня с тех пор, как я очутился здесь. Я стараюсь и в настоящем положении найти достойное занятие, хотя это не всегда удается. Желание работать над собой и постоянное воспоминание о вас, фрейлейн Мари, не покидают меня, а это, вы знаете, всегда было для меня источником бодрости. Я приступил к изучению русского языка и думаю, что это мне поможет несколько ближе увидеть народ, который окружает меня и наблюдение над которым, я уверен, может оказаться очень ценным для цивилизованного человека. До сих пор мое внимание остановила на себе одна черта русских, характеризуемая ими самими нашим понятием «доброта» или очень близким к нему.читать далее »
− Прошу вас очень
Прошу вас очень, фрейлейн Мари! Передайте сердечный привет вашим родителям. Позвольте поцеловать вашу Руку. Глубоко преданный вам, ваш Макс фон Шенау». И росчерк крутой и жирный, прочно подпирающий остроконечную решетку букв. Иногда приходят иные письма, совсем иные... — Мари, почему вы заперлись? Откройте! — У меня болит голова, мама. — Да? Я получила справку из Красного Креста. Маркграф находится в офицерском лагере... Посмотрите, я не могу разобрать этого нелепого слова!.. Вероятно, где-нибудь в Сибири. Однако... вы так жестоки?.. — У меня очень сильная головная боль. — В самом деле, я вижу на этой полке целую кипу новых книг. Мне приходится повторять вам одно и то же несколько раз.читать далее »
− Надо было поднять
Надо было поднять прибор, подпереть его стругаными планками, навести на немца. И вот когда Лепендин, головой вровень с землею, уминал лопаткой окопную насыпь, шагах в ста перед собой увидел он торчавшие на кочке ноги. Были они, как ножницы, концами к небу, и тела, которому принадлежали они, не видно было за кочкой. В окопе было тихо, солдаты сероватыми липкими кучками жались на соломенных подстилках, спали. Лепендин приставил к перископу винтовку, подпрыгнул, перемахнул через насыпь, пополз. На поляне перед окопом тут и там курились весен ние дымки, как от потухших костров. Лепендин скоро добрался до кочки. Прямо над ним торчали ноги. Сапоги на них были солдатские, короткие, желтоватой кожи, с подковками на каблуках и в ржавых гвоздях на подошве толщиною в палец.читать далее »
− Нехорошо показалось Лепендину
Нехорошо показалось Лепендину, что рядом находились офицеры,— правда, без сознания, щуплые и в таком же больничном белье, какое было на нем. Они стонали не по-настоящему — с перерывами и беззвучным придыханием, и Лепендину было приятно, что он стонал лучше их. По утрам приходили доктора, позади них сестры записывали в книжечки, что они говорили. Раз-два в день брали из вагона раненых, потом приносили их обратно, на старое место, а иногда место оставалось пустым. Поезд шел куда-то далеко, короткими быстрыми пробегами, подолгу стоя на станциях. Как-то на рассвете Лепендин перестал стонать. После утреннего обхода его вынесли в соседний вагон, через час принесли назад,„и в сумерки он очнулся. Лихорадка перестала бить, и стонать становилось скучно.читать далее »
читать далее »
− О ком думал
О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург? Этот дом был благополучен. Он не мог не быть благополучным. Его окна горели на солнце таким огнем, точно в них были вставлены не стекла, а хрустальные многогранники. Он был умеренно сер, потому что был обит цементом, умеренно розов, потому что к цементу был примешан сурик, умеренно бел, потому что выступы и лепка фасада были чистенько отштукатурены. Этот дом — с сотнями горящих окон, тяжелой, как храмовые врата, дверью, прикрытый гладкой чешуей кирпично-красной черепицы,— этот дом был умеренно приятен. Всякий умеренно приятный дом, конечно, благополучен. Как человек, который стоит на своем месте, в галстуке, в манжетах, проглаженных брюках, с упорядоченными волосами на голове, в крепких башмаках и с своевременной улыбкой на лице.читать далее »
− Такой человек приятен
Такой человек приятен, такой человек благополучен. Так этот дом. Он стоял на том месте, где начиналась аллея Бисмарка, как раз на том месте, где поставил его штадтрат и где его фасад пожелал увидеть единственный во всей Германии городской гласный еврей, герр Отто Мозес Мильх. На том месте, мимо которого каждое воскресенье в половине пятого пополудни проходили самые почтенные бюргеры города Бишофсберга, направляясь в прекрасный парк Семи Прудов отслушать вечерний концерт военной капеллы. Самые почтенные бюргеры проходили мимо умеренно Приятного дома, и каждое воскресенье, в половине пятого пополудни, вскидывали глаза под кирпично-красную чешую черепицы, откуда умеренно крупно смотрели буквы: «ГОРОДСКАЯ ХИРУРГИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА имени ГОРОДСКОГО ГЛАСНОГО ОТТО МОЗЕСА МИЛЬХА» И тогда бюргеры, в визитках и с туго скрученными зонтами, в котелках и светлых жилетках, начинали говорить о том, что из мировой войны победителем выйдет тот, у кого крепче нервы, как справедливо сказал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург.читать далее »
− Но позвольте герр
— Но позвольте, герр ассистент, мы заговорились и идем по дороге, где можно ездить только на велосипедах! — Ах да, герр гофрат, вы совершенно правы. И они возвращались назад и сворачивали на дорогу для пешеходов. Бисмаркова аллея делилась на три рукава, и в начале каждого рукава на прочных столбах стояли вывески: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВЕЛОСИПЕДОВ ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ ТОЛЬКО ДЛЯ ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ» Это приходилось как раз в начале аллеи, против дорожки, уложенной мелкими камушками и устремленной стрелой к подъезду хирургической больницы. И общество трех прочных столбов разделяли не менее прочные железные штанги с четко рисованными табличками: ЗАПРЕЩАЕТСЯ СОРИТЬ БУМАГОЙ И КОЖУРОЙ ФРУКТОВ СОБАК.ВОДИТЬ ТОЛЬКО НА.читать далее »
− ПРИВЯЗИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ НЯНЬКАМ
ПРИВЯЗИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ НЯНЬКАМ С ДЕТЬМИ СИДЕТЬ НА ЛАВКАХ НЕ ЛОМАТЬ ВЕТОК. НЕ ОБИВАТЬ ЛИСТЬЕВ НЕ РАСКОВЫРИВАТЬ ДОРОЖЕК ЗОНТАМИ И ПАЛКАМИ ВЕЛОСИПЕДИСТЫ! СКОРОСТЬ НЕ БОЛЬШЕ 12 КИЛОМЕТРОВ ВЕРХОВЫЕ! ЕЗДА ТОЛЬКО ШАГОМ И РЫСЬЮ И потом еще несколько очень мелко написанных объявлений с параграфами, пунктами, жирным шрифтом и курсивом. Под ними подписи штадтратов, полицай-президиума, союза защиты растений. Бюргеры, в визитках и с туго скрученными зонтами, шли по рукаву для пешеходов и говорили о том, что из мировой войны победителем выйдет тот, у кого крепче нервы. Липы, ровные и круглые, как перевернутые кофейные чашки, образуя четыре одинаковых ряда, вливались в синеватый парк Семи Прудов. По сторонам аллеи, в почтительном отдалении, крепко врылись в землю кубики каменных жилых построек.читать далее »
− Умеренно приятный сиял
Умеренно приятный, сиял многогранным хрусталем своих окон облитый цементом дом. Бюргеры шли по рукаву для пешеходов, полковой адъютант рысью протрусил по рыхлой дорожке для верховых, по шоссированному полотну для велосипедистов проехал со скоростью двенадцать километров в час старший ординатор городской хирургической больницы имени Отто Мозеса Мильха. Впереди бюргеров, идущих слушать вечерний концерт военной капеллы, ступают их жены с пакетиками и сумочками в руках. В пакетиках и сумочках — кухены и печенья, которые будут съедены за кофе, под музыку Шумана и Моцарта. Так было год назад, так было три года назад, так было десять лет назад и, наверно, так — сорок лет назад, когда в честь князя Бисмарка посадили в четыре ряда спины.читать далее »
− Мир прочен мир
Мир прочен, мир крепок, а старик Архимед был большой шутник, со своим рычагом, которым можно перевернуть всю землю. О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинден-бург, когда сказал о нервах? Бюргеры, в визитках и с туго скрученными зонтами, выступая по Бисмарковой аллее, помнят сразу десять правил, которыми они добровольно и сознательно обусловили свое пребывание на этой аллее. И если один забывает какое-нибудь правило: НЕ РАСКОВЫРИВАТЬ ДОРОЖЕК ЗОНТАМИ И ПАЛКАМИ другой напоминает ему об этом. — Я понимаю, герр почт-секретарь, что в России революция, но как можно допустить, чтобы министров посадили в тюрьму? О ком думал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург? Мир прочен, мир крепок, мир благополучен.читать далее »
− Но впереди бюргеров
Но впереди бюргеров ступают их жены. В пакетиках и сумочках еще три года назад они носили бутерброды с вестфальской ветчиной, миндальные пирожные со сбитыми сливками и тончайшую салями, которую какой-то чудак назвал итальянской. Еще два года назад можно было слушать Моцарта, запивая музыку сладким кофе и покусывая рассыпчатый штрейзельку-хен. И всего год, всего один год назад свой добрый рацион хлеба можно было как следует помазать настоящим фруктовым мармеладом! Но об этом можно говорить только со старыми друзьями. И говорить тихо, очень тихо, чтобы не слышали даже мужья, чтобы никто-никто! Вот так, шепотом: — Фрау Эйзенбок, вы слышали? — Что, фрау Буш? — Она зацвела... — Зацвела? — Да.читать далее »
− Значит это тоже
— Значит, это тоже верно? — Т-ш-ш. Недавно я была в театре и посмотрела вниз: почти все женщины были причесаны так. — Я видела то же в церкви. — Но когда все, когда все до одной, во всей Германии! — Только тогда, фрау Эйзенбок? — Только тогда, фрау Буш. И не забудьте — совсем гладко, и посредине пробор. — Да, да, посредине пробор. Так впереди бюргеров ступают их жены, по воскресеньям, в половине пятого пополудни, направляясь по Бисмарковой аллее в парк Семи Прудов. Может быть, бюргеры не знают всего, что знают их жены? Но нет, мир крепок, мир прочен, и старый Архимед — шутник. Посмотрите, посмотрите, бюргеры в визитках и с туго скрученными зонтами, посмотрите, как умеренно приятен облитый цементом дом! Этот дом благополучен, он не может не быть благополучным, не может, не имеет права, не смеет нарушать правил, которые раз навсегда установлены для него, министром народного здравия, штадтратом, старшим, врачом и другими законными надлежащими властями.читать далее »
− Но женщина не
.. Но женщина, не отводя глаз от круглого затылка, вскрикнула опять: — Альберт! Тело ее качнулось вперед, а ноги, точно привинченные к бетону, остались на месте, и одно мгновенье она продержалась наклоненной, как натуго связанный человек, которого толкнули. Но тотчас оторвались и скользнули по бетону ноги — вперед, следом за телом, рванувшимся к койке. — Альберт! Круглый, широкий черный затылок медленно ускользнул в подушку, и на его место, как во вращающейся панораме, стало лицо. — Альберт, Альберт, Альберт! Аль-бе-е-ерт! Перед женщиной блуждали глаза — без зрачков, черно-синие, в тонких багровых жилках, как эмалированные блюдца, потрескавшиеся от времени. Распахнутые, круглые, они вращались, как у ребенка, который еще не научился смотреть, готовые вот-вот поймать нужную точку и остановиться, чтобы видеть.читать далее »
− Потом придя домой
Потом, придя домой, как всегда, снял пиджак, воротничок, надел розовый шлафрок, набил фарфоровую трубку, сел за стол. Открыл толстую переплетенную тетрадь и мелко написал: Опыт изыскания системы сообщения с инвалидами войны, совершенно утратившими: 1) все конечности, 2) зрение, 3) слух. Откинулся на подушку, подвешенную к спинке кресла, пыхнул дымом, закрыл глаза. Зачем человеку эти бедные дни и часы Мостовые моют так. Коротконогие люди в брезентовых штанах и брезентовых куртках широкой струей воды, искристым веером бьющей с рассеивателя брандспойта, обильно поливают гладкие кубики-камни. Потом щетками из стальной проволоки долго и крепко протирают каждый кубик. Стертую щетками грязь смывают новым вееровидным веселым дождем.читать далее »
− Железными крюками насаженными
Железными крюками, насаженными на палки, выковыривают навоз из щелей между камней. Сильной и тонкой струей воды — без рассеивателя — промывают щели. Потом возят по мостовой частый и бойкий душ, от тротуара к тротуару, как в бороньбе — по одной полосе против другой,— дальше, дальше, по пятам за людьми в брезентовых штанах и куртках, волочащими толстую, набухшую, как сытый удав, кишку. И потом, когда матовая, чуть влажная в скважинках и щелях, вымытой протянется мостовая на два-три квартала,— на толстозадых, мохнатокопытых лошадях везут по ней тяжелый щетинистый вал, и он прилизывает и сандалит кубики-камни, как круглая щетка парикмахера — коротко подстриженный затылок. О, так моют дороги и в маленьком, небогатом Би-шофсберге! И у маленького, небогатого Бишофсберга есть препрочная цистерна с частым душем, прежесткая щетка-вал и палки с железными крюками, и толстая кишка, вся в деревянных кольцах, предохраняющих ее от повреждений.читать далее »
− Бетонные дорожки ведущие
Бетонные дорожки, ведущие по дворам от ворот к дому с выложенными в них изразцовыми датами моют женщины в подоткнутых юбках, с толстыми икрами, в деревянных ботах без задников и каблуков. Моют мыльной водой и мочалкой и насухо вытирают холщовыми швабрами. Женщины в подоткнутых юбках, с толстыми икрами, окатывают горячей водой стены домов от основания до высоты в рост человека. И эти же женщины чистят патентованной мазью дверные ручки и петли, дощечки с именами жильцов на воротах и медные шишечки на прутьях оград и решеток. О, так моют и чистят дорожки, дома и шишечки решеток и в маленьком, небогатом Бишофсберге! И вот поутру, когда из-за туманной вершины Лауше поднимается старое доброе солнце, Бишофсберг розовеет, как девушка, после сна окунувшаяся в холодную речку.читать далее »
− Быть может всего
Быть может, всего один час в сутки, один утренний, розовый час нежится и потягивается Бишофсберг — ленивый, медлительный, но уже пробужденный,— потягивается, жмурясь на Лауше. В этот час розовеют намытые мостовые, розовеют изразцы дорожек, дверные ручки, шишечки на решетках и оградах, стены домов, скользкая черепица крыш. В этот час, вся розовая, колышется в небе кирка евангелиста Иоганна, и вдруг проясняется зубчатая башня мрачной ратуши. По черному бархату циферблата старых ее часов взбирается загоревшаяся золотом стрелка, все выше, выше, все ближе к верхней золотой точке блестким своим острием. Вот почти взобралась, вот выпрямилась, встала. И в розовое искупавшееся тело городка, точно с неба, окунаются сонно-неторопливые звоны: 3-ЗОН-НЭ, 3-зон-нэ, 3-ЗОН-НЭ, 3-зон-нэ! Солнце.читать далее »
− И вот если
И вот, если в этот час, единственный в сутки час, когда Бишофсберг неЪкится и потягивается, жмурясь на Лауше, если в этот час запоет большой колокол на кирке евангелиста Иоганна,— кто не воскликнет, что-Германия — жива, кто не прошепчет, что она прекрасна, и кто не подумает, что Германия не может стать иной! И вдруг... — Послушайте, послушайте, дорогой герр редактор! Что же будет, что будет с нами, что будет с Германией, если так пойдет дальше? — Успокойтесь, уважаемый герр доктор. Успокойтесь. Мы делаем все, что в наших силах. Мы должны-продержаться, и мы продержимся, мы, немцы. — Но герр редактор... — Герр доктор, уже без четверти двенадцать. Пойдемте к ратуше. На площадь надет мерклый пояс газовых рожков.читать далее »
− Перевод стрелки уже
Перевод стрелки уже не собирает публики. — Мы... мы как будто торопимся, как будто спешим... Отнимаем у войны время... — То есть как? — За этот час не был никто убит. На этот час ближе... к миру. — Я высчитывал, герр доктор, я высчитывал, что на мероприятии с часовой стрелкой государство сберегает от шести до шести с половиной процентов топлива в год. Вы знаете, сколько это в абсолютном числе? — Не кажется ли вам, что мы... взволнованы, мы. немцы? — Уже поздно, герр доктор. До свиданья. Тихо. Фонарщик ходит с длинным шестом в руках, подбирая с земли круглые скатерки света через один фонарь. Две черных сжавшихся фигуры тают в противоположных концах площади. Башни ратуши не видно.читать далее »
− Но она здесь
Но она здесь. Она здесь... — Перевод стрелки уже не собирает публики,— сказал редактор ночью, перед ратушей. Но он не сказал, что было в воскресенье, после мессы, на площади у кирки евангелиста Иоганна. Он написал об этом статейку и поместил ее в начале хроники; и ее прочли все, кто не был у кирки и кто там был. Но лучше, всегда лучше видеть, чем читать. Со стороны колокольни кирка огорожена смолистой светлой тесовой заградой. Шуцманы в коротких1 плащах, отступя десять шагов от заграды, безмолвными вехами отмечают запретное поле. За их немыми покатыми спинами колышутся котелки, дамские шляпы в черном крепе, порыжевшие бескозырки солдат, защитные чехлы офицерских касок. Больше всего дамских шляп.читать далее »
− Больше всего черного
Больше всего черного крепа. Черный креп развевается на ветру, ниспадает завесами к земле, взлетает мрачными крылами над котелком, бескозыркой и каской, облекает плечи, головы и спины, завешивает лица, цепким наручником охватывает рукава; колеблется, качается, плавает в воздухе — черный креп. Вот он полился широким потоком из дверей кирки, вот скатывается тихой лавиной с портала, разливается по площади, заливает ее, ровный, мрачный, холодный, как склеп. Лица с открытыми губами, лица в морщинах, пергаментные и землистые, со складками, желваками и шрамами; лица, оплетенные седыми прядями волос; лица железные, гладкие, четырехугольные, в красных жилах; лица мягкие, круглые, как подсолнухи,— целая пажить лиц на тучном поле черного крепа взметнулась к колокольне евангелиста Иоганна.читать далее »
− Там на коротких
Там, на коротких стропилах, выпятившихся из окна, лежит зеленовато-серое тело большого колокола, обмотанное канатами, за которые цепляются маленькие медлительные человечки. С портала скатилась лавина черного крепа, в дверях появился пастор, и рядом с ним штадтрат и другие чины города, комендант города и комендант лагеря военнопленных, офицеры, президенты союзов — особы, которых всегда уважал Бишофсберг и которых не уважать нельзя. И тогда на колокольне кирки евангелиста Иоганна, где-то в глубине, невидно заметался тонкий, беспокойный зов малого колокола, в который никогда не звонили по воскресеньям, а зеленовато-серое тело большого безмолвно лежало на стропилах, разинув широкую свою пасть встречу пустому небу.читать далее »
− В этот день
.. В этот день в Бишофсберге мужчины отвинчивали дверные ручки и затворы, снимали медные шишечки с решеток и оград и громоотводы с коньков черепичных крыш, а женщины, на кухнях и в чуланах, отставляли в уголок латунные кружки и кастрюли, медные тазы я кофейники. День прошел. И прошла ночь. И из-за туманной вершины Лауше поднялось старое доброе солнце, и Бишофсберг порозовел, как девушка, после сна окунувшаяся в холодную речку. Но кто видел, кто видел, как в этот час, единственный в сутки час, когда Бишофсберг нежится и потягивается, жмурясь на Лауше,— как в этот час на колокольне кирки евангелиста Иоганна подергивалось и дрожало сморщенное бритое лицо старика, стоявшего под сваями, которые еще вчера держали большой колокол? — Не кажется ли вам, что мы.читать далее »
− взволнованы мы немцы
.. взволнованы, мы, немцы? После концерта будут продемонстрированы новейшие усовершенствования протезов по следующей программе: 1) Езда на велосипеде, вхождение и нисхождение по лестнице (протезы патент «Феникс» для ног, ампутированных выше колен). Исп. ефрейтор Макс Фишер. 2) Работа на пишущей машинке (патент «Форвертс» для рук с ампутированными кистями). Исп. унтер-офицер Франц Д. 3) Работа лопатой, топором, граблями, молотком, рубанком и пилой (патент для рук, ампутированных выше локтя). Исп. рядовые Ганс Лебен, Ганс Форст, Эрих Ечке. 4) Кручение сигар (патент для одной руки, ампутированной до плеча). Исп. рядовой Отто Бах. В заключение команда выздоравливающих исполнит патриотические песни и представит живую картину «Благословение Германии».читать далее »
− Боже покарай Англию
Боже, покарай Англию Самый кончик программы, с прямоугольником, обтянутым черно-бело-красным бордюром, отогнулся и топырился на столе, между рябых столбцов газет. Прямоугольник был точен, как в учебниках геометрии, и. краски бордюра были точными красками, как на табличке глазной лечебницы,— совершенно черная, совершенно белая, совершенно красная. И ровно строились в прямоугольнике точные, как в математике, слова; Боже, покарай Англию В столовую через тюлевые занавески неслось солнце, путалось в развернутых и раскиданных на столе газетных листах, рябило в плетенке стульев, играло на посуде и ножах, и черно-бело-красный бордюр горел в его блеске, как шелковая ленточка ордена. Фрау Урбах намазывала на тонкий кружочек пум-перникеля присланный из Швейцарии камамбер, разливала кофе и прищуренными глазами скользила по газетам.читать далее »
− Она уже рассказала
Она уже рассказала о том, как в лазарете, на концерте, устроенном для общественных благотворителей, безногие и безрукие с помощью отечественных техников и ортопедов блестяще опровергли распространенное заблуждение, будто бы человек, потерявший конечности,— калека, непригодный для работы. И о том, что выздоравливающие с воодушевлением пропели неувядаемой прелести прусский гимн — «Стража на Рейне», что, несомненно, доказывает как патриотичные чувства простого народа, так и его музыкальные способности. — Кто-то очень верно сказал, что народ, умеющий так петь, не может быть народом варваров. Они спели прекрасно! Герр Урбах пофыркал и заметил: — Я читал про каторжников. Их песни нельзя слушать без слез.читать далее »
− Это написал какой-нибудь
— Это написал какой-нибудь русский? — Не помню,— ответил герр Урбах и посмотрел на дочь. На этом прекратился разговор, и фрау Урбах занялась пумперникелем, камамбером и газетами. Вдруг она пристально всмотрелась в маленькое объявление. Потом взяла газету и протянула ее через стол: — Фрейлейн Мари, отчеркните, пожалуйста, карандашом вот это. Мари прочла: 8. «Города и годы» 225ГЕРИНГСДОРФ Морские и солнечные купанья. Богатый прекрасным старым лесом курорт Немецкого моря открыт, как в мирное время. Свободен от лазаретов. Проспекты высылает бесплатно управление курорта. Сезон с 1 июня до 30 сентября. Герр Урбах кинул Мари карандаш. Она улыбнулась, отметила объявление крестиком, поднялась.читать далее »
− Если вы собираете
— Если вы собираете курьезы, мама, я могу вам помочь. — Курьезы? Я не совсем понимаю, Мари. Герр Урбах оторвал голову от газет. — Что-нибудь любопытное? — Ничего особенного. Мама хочет немного отдохнуть от героев. — А,— произнес герр Урбах,— так, так. — Я нахожу, фрейлейн Мари, что за последнее время вам плохо удается подыскивать нужные слова. — Я этого не чувствую, мама. Благодарю вас. И опять книксен, после которого хочется хлопнуть дверью, броситься в постель и грызть подушку, как когда-то в пансионе мисс Рони. В передней мягкий звонок. Скоро два года, как Мари прислушивается к звонкам. Она изучила их и знает особенно хорошо звонок по утрам, в обед и вечерами. Не мешает раньше других просмотреть почту.читать далее »
− Россия Глубокоуважаемая фрейлейн
Россия. Глубокоуважаемая фрейлейн Мари, вы понимаете, что я не в состоянии сообщить вам всего об обстоятельствах, которые привели меня сюда, откуда я наконец пишу вам, и о всех чувствах, переполняющих меня с тех пор, как я очутился здесь. Я стараюсь и в настоящем положении найти достойное занятие, хотя это не всегда удается. Желание работать над собой и постоянное воспоминание о вас, фрейлейн Мари, не покидают меня, а это, вы знаете, всегда было для меня источником бодрости. Я приступил к изучению русского языка и думаю, что это мне поможет несколько ближе увидеть народ, который окружает меня и наблюдение над которым, я уверен, может оказаться очень ценным для цивилизованного человека. До сих пор мое внимание остановила на себе одна черта русских, характеризуемая ими самими нашим понятием «доброта» или очень близким к нему.читать далее »
− К сожалению я
К сожалению, я стеснен местом, чтобы говорить с вами подробнее. Я изучаю также Небольшую народность по имени мордва, финского происхождения. Лагерь, адрес которого вы найдете на конверте, расположен в глухой местности и окружен деревнями, населенными мордвой. Я не помню, чтобы наши ученые останавливались подробно на изучении этого полуязыческого племени. Местами здесь еще не стаял снег. Одному моему другу я помогаю собирать гербарий, к чему он приступил с появлением подснежников. По праздникам занимаюсь рисованием и мог бы показать вам целую коллекцию рисунков, похожих на те, что делал вместе с вами в Шенау. Очень скучаю по своим картинам. Не пожелаете ли вы съездить в Шенау и написать мне о своих впечатлениях? Особенно о картинах.читать далее »
− может быть вы
.. может быть, вы все-таки напишете маркграфу? Вот вам справка. Неслышно, как на экране кино, шелохнулось платье фрау Урбах, и, как на экране, она прикрыла за собою дверь. Да, целая кипа новых книг. Это они — неизменные, таинственные — обкрадывают жизнь, а все говорят про них, что они обогащают ее. Но какое счастье чувствовать себя опустошенной их незрячим и недвижным взором! Как радостно отдавать им час за часом, день за днем, потому что — зачем человеку эти бедные дни и часы? Ведь час, ради которого живет Мари, так редко приходит, и дни после него бессветлы, плоски и полы. Этот час наступает до газовых рожков, когда в каменных лазейках Бишофсберга с трудом отличишь мужчину от женщины. Тогда Мари скользит по мутно-серым фасадам старых домов, слепыми улицами, бегущими от ратуши черной пятерней к беззвучным променадам.читать далее »
− Отец сказал баском
Отец сказал баском: — Слышь, штоль: полтину-то я спустил, в красном ряду... — Слава те восподи,— отозвалась мать, потушила лампенку, принялась раздеваться. Было ли это? И если было, то когда? Федор Лепендин расправил отекшие руки. Его соседа — с круглой черной головой — положили на носилки, накрыли простыней и — покойного — унесли из палаты вместе с постельным бельем. Лепендин перекрестился. И тут вдруг руки его взметнулись кверху. Он полежал недолго, словно не веря себе. Потом ухватил пальцами железный прут кровати над головою и подтянулся. Руки хрустнули в локтях, рубаха на плечах врезалась складками в тело. Лепендин крякнул... Случилось так. Когда отбили вялую атаку и стало светать, прапорщик приказал отделенному Федору Лепендину поправить перископ.читать далее »
− Надо было поднять
Надо было поднять прибор, подпереть его стругаными планками, навести на немца. И вот когда Лепендин, головой вровень с землею, уминал лопаткой окопную насыпь, шагах в ста перед собой увидел он торчавшие на кочке ноги. Были они, как ножницы, концами к небу, и тела, которому принадлежали они, не видно было за кочкой. В окопе было тихо, солдаты сероватыми липкими кучками жались на соломенных подстилках, спали. Лепендин приставил к перископу винтовку, подпрыгнул, перемахнул через насыпь, пополз. На поляне перед окопом тут и там курились весен ние дымки, как от потухших костров. Лепендин скоро добрался до кочки. Прямо над ним торчали ноги. Сапоги на них были солдатские, короткие, желтоватой кожи, с подковками на каблуках и в ржавых гвоздях на подошве толщиною в палец.читать далее »
− Не подымаясь с
Не подымаясь с земли, под прикрытием кочки, Лепендин зацепил обеими руками одну ногу, повис на ней. Нога стала туго подаваться, точно журавль заброшенного колодца. Ступня солдата была загнута вверх, и сапог не слезал. Лепендин подставил под каблук коленку, надавил на носок. В сапоге что-то хрястнуло. — Может, не конченый? Лепендин ополз кочку, заглянул за нее. Ему улыбнулось белое безусое лицо с выкаченными голубыми глазами. У виска, врывшись острием своим в землю, перевернутой лежала каска. Лепендин уполз за кочку, плюнул в ладони, принялся снимать сапоги. Возился долго, вспотел, окровенил о подковку каблука палец. Засовывая добычу за пазуху, усмотрел на ногах, повисших через кочку, носки.читать далее »
− Совсем на памяти
Совсем на памяти было, как в полевом госпитале отрез'али ступни. Рука зажила скоро — задето было плечо, в мякоть, перевязку сняли на шестой день. Когда начали составлять эшелон для отправки в лагерь, Лепендина забила лихорадка. С эшелоном в товарных вагонах ушли однополчане, среди них — прапорщик, который велел Лепендину поправить перископ. Тут ясно стало Федору, что прапорщик этот виноват был кругом — ив том, что ему — отделенному прапор-щиковой роты — отрезали ступни, и в том, что немцы украли у него — отделенного Лепендина — кожаные сапоги на гвоздях и с подковками. В лагерь отправили Лепендина в санитарном вагоне, днем позже после ухода эшелона. В вагоне лежали земляки, все тяжело раненные, и Лепендин, не ощущая боли, принялся стонать, вдруг испугавшись, что немцы спохватятся и скинут его с санитарного вагона.читать далее »
− Наколочка ее тряслась
Наколочка ее тряслась, как гребень курицы, которая пытается лететь. Санитар не успевал уставлять чашки на подносе, спотыкался, задевал коленками койки, расплескивал кофе. Потом хлопнула дверь, как никогда на протяжении всего пути,— и стихло. К вечеру Лепендина перенесли в санитарную повозку, и той же ночью он лежал в госпитале лагеря для военнопленных города Бишофсберга. Он поправлялся и уже сидел в постели, разглядывая свои культи, как впервые посаженный младенец разглядывает собственные ноги, когда в хронике «Утренией газеты Бишофсберга» за подписью «К» (а так подписывался только сам герр редактор), под рубрикой «Суд» появилась такая заметка: Фрау доктор Небель отдала все свои силы заботам о военных эшелонах.читать далее »
− Деятельность ее протекала
Деятельность ее протекала на вокзале под наблюдением старшей сестры Нейман. Эта сестра слышала от санитаров, будто бы фрау доктор Небель при следовании через Бишофсберг поезда, в котором находились пленные русские офицеры, намеревалась проникнуть к ним и предложить им освежиться кофе. Передавали, что в ответ на предупреждение она заявила: «Боже мой, они ведь тоже люди!» Последствием сказанного явилось предписание патронессы питательного пункта фрау Урбах старшей сестре Нейман — сообщить фрау доктор Небель, что от ее дальнейшей благотворительности питательный пункт вокзала отказывается. Старшая сестра Нейман не ограничилась, однако, простой передачей этого предписания и, выражая свое негодование, присовокупила оскорбительные замечания о «недостатке патриотизма» и пр.читать далее »
− Если бы отделенный
Если бы отделенный Федор Лепендин болел дольше, то, может быть, он и сослужил бы еще какую-нибудь службу науке. Но он поправился, и он был больше не нужен. Если бы Лепендин был отделенным саксонской, баварской или прусской службы, его, наверное, упрочили бы на металлических протезах патент «Феникс», и отечественные ортопеды и техники научили бы его ездить на велосипеде и взбираться по лестнице. Но он был отделенным русской службы, и ему предложили обойтись как-нибудь своими средствами. И он обошелся. Он сплел себе лукошко, вроде того, какое кладут под наседку, устлал дно тряпочками и сел на них, привязав лукошко ремешками за пояс. Потом вырезал из березы уключины, похожие на киргизские стремена, с округленными донцами.читать далее »
− Вдел руки в
Вдел руки в дужки уключин, оперся ими о землю, приподнял на руках туловище и, раскачав его, пересел на добрый шаг вперед. Умаявшись, он отер лоб и сказал солдату, наблюдавшему, как он тужился: — Во, паря, хоть в Киев валяй!.. Засмеялся и начал жить лагерной жизнью. Г-ну коменданту лагеря военнопленных в г. Бишофсберге. До сведения медицинского факультета дошло, что во вверенном вам лагере интернирован русский дивизионный врач Сидоркин, собравший за время своего пленения особо замечательную коллекцию распространителей разного рода инфекций. Настоящим письмом просим вас, господин комендант, разрешить названному русскому пленному войти в письменные сношения с медицинским факультетом о приобретении последним упомянутой коллекции.читать далее »
− И хотя агитация
И хотя агитация не имеет успеха, потому что русские солдаты хотят мира с Германией и ее верными союзниками, но слышны другие, бессмысленные голоса, которые хотят, чтобы в Германии случилась революция, и будто бы тогда будет мир со всеми нациями. Однако доктор Сидоркин имеет последователей. Об упомянутых голосах сделаю доклад, если последует распоряжение вашего высокоблагородия. Готовый к услугам Сергей Горка. 3 Его превосходительству господину декану медицинского факультета. По интересующему медицинский факультет вопросу о коллекции пленного русского врача Сидоркина комендатура лагеря военнопленных гор. Бишофсберга не в состоянии ничего сообщить, так как названный военнопленный переведен в крепость Вальдгейм (Саксония).читать далее »
− Колючая проволока штык
Колючая проволока, штык и приклад, маузер, наган, смит-и-вессон, мортиры, гранаты, бомбы; отрезанные руки, отпиленные ноги, выжженные глаза, пробитые лбы, продырявленные груди — и опять колючая проволока, опять смит-и-вессоны, опять гранаты, бомбы, фугасы! Окопы, землянки, блиндажи, бараки, лагеря, казармы; госпитали, лазареты, больницы, сумасшедшие дома, сумасшедшие поселки, сумасшедшие города — и опять окопы, опять лагеря, опять казармы! Гнойники на шеях, экземные болячки под мыщка-ми, струпья на коленях, лишаи, нарывы, склизлая сыпь на животах, безволосые головы в мокрых пузырях, которые текут, точно загнивший сыр,— ЛЮДИ, ЛЮДИ,-в это время, в эти годы выпадали дни, когда слышно было, как подымаются яровые, и ведь каждое утро, каждое утро наступал рассвет!.читать далее »
− Хрупкая пронизанная солнцем
Хрупкая, пронизанная солнцем, стояла на пригорке лицом к Лепендину. Вдруг колыхнулась к нему навстречу, подошла, почти подбежала, вынула из кармана юбки коробку папирос, протянула ее калеке, проговорила трудно: — Папироса. И улыбнулась так, точно просила прощенья. Лепендин ощерился, задвигал бровями. Тогда она ? опять скользнула в карман, в тонких пальцах ее блеснул округлый портсигар, она открыла его — но — в тот же миг по дороге бесшумно скатился велосипед, сверкнул спицами взвившегося в воздух переднего колеса, и черный монумент жандарма тучно врылся в землю. Он поправил за спиною короткоствольную берданку, повел рукою по ровному ряду пуговиц мундира и произнес негромко, как бы ставя точку на первой части завершенного удачей маневра: — Так.читать далее »
− Потом посмотрел на
Потом посмотрел на коробку папирос, торчавшую из-за пазухи Лепендина, на девушку, которая все еще, стояла с открытым портсигаром в руке, и спросил сдержанно-грозно: — Ваше удостоверение личности, фрейлейн? — У меня нет с собой. — Как ваше имя? — Мари Урбах. У жандарма опустились усы. — Родственница фрау Урбах? — Дочь. Жандарм приподнял фуражку, блеснул лысиной, отер ее ладонью, нахлобучил потуже прямой козырек. — Все равно. Пойдемте! Мари двинулась рядом с ним. Вдруг точно вспомнила про портсигар, протянула — открытый, полный папирос — жандарму. У него уже дрогнула рука, приподнялся ус, когда она — не то по-детски, не то с лукавинкой — хвастнула: — Настоящие русские! Жандарм чем-то поперхнулся, закашлял, рука его дернулась к завилявшему рулю велосипеда, козырек пополз на нос.читать далее »
− Тогда Мари обернулась
Тогда Мари обернулась. Лепендин все еще сидел на прежнем месте. Увидя, как она оглянулась, он забеспокоился, качнулся вперед, потом поднял над головою руку и замахал в воздухе своей уключинкой. Лепендину почудилось, что девочка — девушка ли, женщина ль — улыбнулась ему, — Ах ты... тохонькая... Неделикатный фельетон Мари вошла в кабинет штадтрата. Разноцвет стеклышек широкого окна веселой грудой обрушился на нее. Сочившийся через стеклышки свет был весел, хмелен и звонок, как пестрядь карнавальных фонарей. Там, в путаной сетке цинковых прокладок, вылеплялись рубиновые, изумрудные, бирюзовые колпаки, береты, шляпы, камзолы, парики, чулки, штаны, пояса, сумки, башмаки и жилеты. В цветистые, пестрые, хмельные наряды вырядились люди.читать далее »
− В цветистые пестрые
В цветистые, пестрые, хмельные кучи сбились люди по сторонам крепкой, скроенной отменным бондарем, пивной бочки. Тянут — пьяные, горластые, налитые пивом, разодранные смехом, толстопузые, толстощекие,— тянут на сторону пивную бочку. Уперлись пятками в землю, вцепились руками друг в друга — руки провалились в животы, а животы вот-вот лопнут от смеха. Пестрая куча толстых людей справа от бочки, пестрая куча — слева. А ну-ка! Кто кого? Ха-ха! А ну-ка! И по цвету чулок слева и по покрою штанов справа ясно каждому, что там — нидербахцы, а тут бишофс-бержцы. И дело идет не на шутку, дело идет за почетнейшее первенство, за первое место — может быть — во всем отечестве: за честь назваться первым пьяницей прекрасной своей родины! А ну-ка, кто кого перетянет? Нидербах или Бишофсберг? Кто кого? Ха-ха! Тяни, тяни! И не таким городам лестно назваться первым пьяницей отечества! Хмельно, пестро, разноцветно в окне кабинета штадтрата.читать далее »
− Но вдоль окна
Но вдоль окна протянулась густо-красная пустыня рабочего стола. В середине пустыни, в синем стакане, безнадежно оголенные, торчали ручки и карандаши, как умирающие пальмовые стволы высохшего оазиса. Неподалеку врылся в почву глубокий колодец — единственный неисчерпаемый источник безрадостных пространств: чернильница. По краям пустыни происходило движение дел. В синих, белых, зеленых папках, за номерами, литерами и датами, они передвигались с запада пустыни, куда их клал докладчик, на восток, откуда их снимал секретарь. В глубь пустыни проникали только очень немногие 'дела, и тогда совершали долгий привал под скупой тенью умирающих пальм: на запад от стакана с карандашами. Штадтрат сидел в кресле, между веселой толпой спорщиков из-за пива и густо-красной пустыней своего стола.читать далее »
− Но бишофсбержцы и
Но бишофсбержцы и нидербахцы гоготали и тужились за его спиной, а перед ним простиралась пустыня, и штадтрат принадлежал ей, а не веселым пьяницам. Был сух, безрадостен, бесцветен. — Фрейлейн Урбах? — спросил он и обрезал ножичком кончик сигары.— Я не удивляюсь, что вас привел сюда случай, о котором мне доложил секретарь полиции. Присядьте. Штадтрат раскурил сигару — Я знаю ваших уважаемых родителей и знаю вас. Тем не менее я решаюсь сказать: я не удивился бы, если бы мне пришлось беседовать с вами по делу об обвинении вас в государственной измене. Вы понимаете, о чем я говорю? Штадтрат помолчал. — Очевидно, вы сознаете всю тяжесть вашего проступка. Я говорю не о том, что произошло сегодня.читать далее »
− Это естественное следствие
Это естественное следствие всего вашего предшествующего поведения. Я говорю... Вы понимаете, о чем я говорю, фрейлейн? Штадтрат шумно выпустил из носу желтый дым и протянул руку к делу, лежавшему в глубине пустыни. — В распоряжении полиции уже давно имеются сведения о ваших сношениях с русским. Он вскинул сухие, бесцветные глаза и остановил их на Мари. — Вы слышите? О ваших сношениях с русским. Штадтрат крепко затянулся сигарой. — Ваше молчание, фрейлейн, прежде всего невежливо. В этом я вижу плоды общения с этим, как его... Штадтрат перелистал дело. — Его фамилия... Вы намерены отвечать?.. Я говорю так только потому, что уважаю ваших родителей, прежде всего — вашу мать, фрау Урбах.читать далее »
− Иначе я нашел
Иначе я нашел бы средства заставить вас вести себя с официальным лицом, как это подобает... Штадтрат понизил и смягчил голос: — Неужели вы не понимаете, что ваше поведение невозможно? Подумайте, фрейлейн, в какое положение вы ставите своих родителей! Ваша мать, фрау Урбах,— всеми почитаемая особа, принята при дворе его величества, кавалер орденов, почетный член союзов. Ваш брат... Но о вашем брате пишут в газетах как о национальном герое! Он — единственный офицер во всем Бишофсберге, получивший орден роиг 1е тёгйе! Единственный в Бишофсберге! Он отличился под Верденом! Он вошел одним из первых в Мобеж! Подумайте! И вдруг... Нет, это недостойно, это отвратительно! По долгу службы я должен.читать далее »
− Французики в синих
Французики в синих сюртуках и красных штанишках защищают крепость. Против них, по траншеям и окопам, рассыпались серые карапузы. Прелесть, ей-богу! Особенно если подумать, что всякий прохожий может легко убедиться, как, собственно, мила мировая война. Впрочем, что же это был бы за автомат, если бы он не сулил гораздо больших наслаждений? Наверху у него отверстие. О, как оно жаждет никеля! Над отверстием надпись: ОПУСТИ 10 ПФЕННИГОВ —УВИДИШЬ ВОИНУ! В Берлине позаботятся обо всех! За десять пфеннигов каждый может иметь собственную небольшую войну. Брось в отверстие маленькую никелевую монетку (на худой конец, монетка может быть и железной) — в один миг, как говорят берлинцы, заработает лавочка: пушки захлопают своими пробками, солдаты примутся колоть, рубить, стрелять,— прямо восторг! Не успеешь оглянуться — все французы перебиты, захвачены в плен, а немцы вступают в крепость.читать далее »
− Штадтрат свернул газету
Штадтрат свернул газету, позвонил. Вошел служитель. — Вот что,— сказал штадтрат,— этой газеты,— видите? — вот этой газеты мне больше не подавайте. Дорога Старый взбесившийся пес, глодавший в беспамятстве самого себя, при последнем издыхании повалился на землю. Сухим языком он начал зализывать раны на своих ляжках и окровавленной мордой вправлял в распоротый живот выпавшие внутренности. И вокруг пса курился ладан, и колокольцы кадильниц переливались над его ушами, и умильные патеры, кардиналы, ксендзы шествовали в чинном согласии, и раввины лопотали свои тысячелетние заклинанья, и ангельские голоса оглашали застывший воздух: и на земле мир... в человецех благоволение... А пес южал от предсмертной боли, и слепые глаза его были застланы мутной слезой.читать далее »
− Почему нельзя говорить
Почему нельзя говорить о чувствах трогательных и наивных, как детский лепет? Кто наложил запрет на нежные вздохи, на незабудки, на чистый, теплый поцелуй? Кто осмелился сказать, что чувствительность пошлее жестокости, в то время как влюбленный шепот мы слышим реже, чем стон убитого?.. Мари прощалась с Андреем. Они сидели, обнявшись, в комнате, которая стала для них из тюрьмы волей, и покинуть ее навсегда было так же жутко, как думать о разлуке. Они смотрели остановившимися глазами на изученные вещи, и все расплывалось перед ними в какой-то пустоте, как будущее, которое им предстояло. И чтобы отпугнуть от себя самое страшное, они повторяли друг другу непонятные, непонятые слова: — Конечно, мы встретимся.читать далее »
− Конечно Мари Ведь
— Конечно, Мари! Ведь все идет как нельзя лучше. — Я не сомневаюсь ни на минуту, Андрей. — Я уверен, Мари, я совершенно уверен! Потом их лица касались горячими щеками, пальцы перебирали запутанные волосы, и притихшая комната повторяла их сдержанное согласное дыханье. — Ты напиши с дороги. — Непременно, непременно. — Как только приедешь. — Как только приеду. Глубоко под открытым окном плескалась одинокая струйка фонтана — старого, позеленевшего, источенного водой и раскрошенного временем. Звон воды отзывался в дальних углах площади и был томительно ровен и тосклив. — Я приеду тотчас, как ты устроишься. — Я устроюсь скоро, очень скоро, Мари. — Ну, как ты думаешь, с полгода или.читать далее »
− Толстопятый Сразу видать
— Толстопятый! Сразу видать. Как же теперь без земли крестьянину? — А как же ты на заднице пахать-то будешь, без ног? — От дура! Зачем мне пахать! Лепендин затеребил своего земляка: — Скажи ему, толстопятому, что у нас в Саньшине, в Ручьях, скажи! — Мы семидольски,— сказал земляк,— у нас больше ягода, сады, огород тоже, ну и пахота мал-мала... — Эх! — схватился за головуЛепендин.— Эх, брат! Какая у нас сила ягоды! Вишняка у нас — прямо туча! Сливы, там, торона — свиньи не жрут, а на грядках, на грядках, брат, красно все от земляниги, а земляни-га — во, в кулак! Вихтория там всякая, скороспелка — и-и-и! А яблок этих самых — всю зиму лопаем, и мочим, и сушим — никак не справиться, до чего много! Базар у нас в Семидоле, так смотреть страшно: куда это человек может столько яблок употребить? — А какой яблок! — заволновался земляк.читать далее »
− Рядом с Андреем
Рядом с Андреем устроился громадный бородач в овчинном полушубке и шапке. Он был нескладен в необычном своем одеянье, среди потрепанных гимнастерок и фуражек. Волосы его и мощная русая борода завивались спиральками, как сосновая стружка, лицо было странно маленьким, в этой гуще волос, прозрачные веки наполовину затягивали горящие черные глазки. Мужик был очень высок, и плечи его катились широкими отлогостями, но он с трудом держался на ногах и сразу, как вошел в вагон, вытянулся на лавке, подложив под голову полушубок и спрятав под него шапку. — Хворый, что ль? — спросил Лепендин, когда разместились и он закачался по вагону, осматривая соседей и заводя разговор. Мужик, вздыхая, поднял плоскую грудь, она заскрипела, как изодранные мехи, и он показал на нее пальцем.читать далее »
− Он вынырнул из
Он вынырнул из скобки теснившихся вокруг него тел и — ловкий, верткий — метнулся в пустой угол вагона. Остроплечие, зыбкие, изуродованные солдаты повалили за ним, натыкаясь на лавки и стены. Лепендин сидел неподвижно в своем лукошке. Дядя Кисель приоткрыл веки, горящими глазками блеснул на Андрея, на Лепендина и покашлял. — Что, правду говорят,— спросил он тихо,— на родине большие деньги все стали иметь? — Деньги стали дешевые, верно,— сказал Андрей. Дядя Кисель провел по овчине тонкими пальцами и снова закрыл глаза. Лепендин вдруг стукнул уключинами по полу, подтянулся на руках и зло сказал: — Небось, тебе за твой полушубок сразу тыщу отвалят! Раскачал туловище, пересел, опять с силой'ударил уключинами по полу и двинулся к солдатам, примолкшим в углу.читать далее »
− Насколько хватало глазу
Насколько хватало глазу, поле было засыпано людьми и узлами. Грузный гомон тяжело подымался над разъездом. Поезда пробирались ощупью и на стрелках подолгу мешкали, пробуя рельсы, как люди — топкую дорогу. От костров стлался над головами реденький едкий дымок. В сосновой рощице были разбиты лагеря. За проволокой, сорванной с заграждений и намотанной на стволы, слонялись солдаты в деревянных башмаках, громыхавших по земле, точно бочонки. В поселке, по еврейским конурам и лавочкам, сновали ртутными шариками кургузые фигурки, то рассыпаясь, то скатываясь голова к голове, плечо к плечу. — Вы на юг? Никогда не посоветовал бы. — Но почему, почему? Я говорю вам — золотое дно, золотое дно. — Что идет? — Сахарин Фальберга.читать далее »
− Никогда не поверю
— Никогда не поверю! Фальберг идет в Москве. — Но вот вам человек, вот вам живой человек из Киева... — Вы можете в Москве в два дня сделать дело, честное слово! Вы верите мне? Вы верите? — Надо принять в расчет дорогу! — Дорога, дорога, дорога — заладили про дорогу? Теперь везде одинаково, можете мне поверить. Я сделал сорок тысяч верст. — Надо иметь риск. — В Москве имеет риск каждый. — Вы куда? — В Варшаву. — Как там ост-марка? В старых окопах, заросших травою, ютились люди, похожие на цыган,— с детьми, со старухами, с лужеными мисками и битой посудой. В землянке кричала роженица, под телегой на трех колесах бредил тифозный, над ним — в соломе —играли чумазые двухлетки-девочки.читать далее »
− Полураздетая женщина с
Полураздетая женщина, с грудями, как пустые мешки, обирала на своем тряпье насекомых. Безногий солдат запекал в золе картошку и суковатой хворостиной отгонял ребятишек. Люди роились вокруг костров жалкими выводками; на земле, изрезанной окопами, взрытой разрывами снарядов,— загаженной, оскверненной земле, рождались, умирали, любили, в тоске и злобе взыскали но вой, чистой земли. С востока, из тумана рассветов и сумерек, ощупью приходили поезда, набитые пленными, глаза которых в надежде и тоске устремлялись на запад, домой, на родину. В ловко сшитых русских гимнастерках, круглолицые, как будто все еще пахнущие сибирским кержачьим хлебом, пленные немцы пробирались толпою в карантинные бараки.читать далее »
− С запада из
С запада, из другого плена, тащились толпы изможденных русских солдат, с глазами на восток, на свою родину, домой. Их тоже отводили в бараки, по другую сторону разъезда, за высокую заграду. Но, минуя проволоку, заборы и загородки, люди сходились лицом к лицу, и молва о востоке, молва о западе, молва о горе, нужде и надеждах стлалась невесомым костровым дымком. Когда перед Андреем, в окне вагона, развернулась эта человеческая пажить, его кто-то толкнул. Он обернулся. Позади него стоял скуластый парень в куцем картузе на затылке. Лоб его был гладок, черта исчезла, глаза живо горели и рот подергивался довольным смешком. — Это заварили мы! --сказал он, кивнув на муравейник и потирая руки. От него веяло свежестью крепко поспавшего человека, и он упруго потягивался, хрустя суставами угловатых рук.читать далее »
− Спокойной жизни дяденька
— Спокойной жизни, дяденька, там нету. Приходит эта самая гвардия—давай лошадь. Крестьянин, сам понимаешь, беззащитный,— дает. — Мужики у нас нынче вроде разбойников: в каждом дому бомбы держат, в овине — пулеметы, при себе всегда ножик. Без этого не проживешь. — Брось брехню слушать. У меня скотина пала, вот я и ушел. А жизнь приятная, всего вволю. — Кабы жизнь была возможная, нешто мы на такие мученья пошли бы? Сил никаких не стало. ■ — Каждый человек сам себе барин. Что желает, то и возьмет. Говорю тебе, поезжай без сомненья, не раскаешься. Немцы в русских гимнастерках, загадочно улыбаясь, ломано говорили: — Россия хорошо, Германия хорошо — все хорошо, когда голова. Кургузый человечек взвизгивал и негодующе размахивал руками.читать далее »
− Как вы могли
— Как вы могли уехать? Вы говорите — тяжело, а я вам говорю — Россия кончилась, вся вышла, больше не имеется! В России скоро одни собаки останутся, кости кушать. Никакого дела там сделать нельзя. Благообразный солдат из ратников усовещивал: — Земля — божий дар человеку. Поселил тебя господь на русской земле — она тебе мать. Прими от нее всякую обиду, понеси наказанье. Нет греха больше, как бросить мать свою в юдоли... В сумерки дядя Кисель вернулся в лагерь, качаясь, точно от ветра. Всю ночь он ерзал на соломе, маялся, как в бреду. Поутру, как только солдаты завозились на нарах, он вышел на середину барака и произнес рас-тяжно: — Братцы, а братцы! Послушайте меня, братцы.читать далее »
− В Смоленской До
. — В Смоленской. — До Тан-бовской далеча? — Сейчас, сейчас. Людям, заполнявшим сверху донизу передние вагоны, не впрыскивали наркоза. Но они качались, как .пьяные, словно вдохнув веселящего газу, висли на окнах и навстречу ветру, пахнувшему житом, гикали несвязные песни. Внезапно проснулось непробудное добро, и друг перед другом люди распахнулись весенними окнами — пособляли увязывать мешки, делились бураками, уступали лавки недужным и хилым,— со смехом и неуклюжей простотой. Поезд крался переплетом рельсов, по-змеиному выгибая свои зеленые суставы и заползая в щели между разбитых вагонов. Все медленней становился его ход, все больше нагромождалось по сторонам омертвелых поездов, и вот он стал.читать далее »
− Андрей ухватился за
Андрей ухватился за локоть скуластого и, падая, взглянул в его лицо. Оно светилось ребячьей радостью, и на нем не было ни тени морщин. — Вставай, вставай, товарищ,— сказал он, подтягивая Андрея за руки. И тогда полыхнуло на Андрея каким-то зноем, и он втянул его в себя, как утопающий втягивает воздух, и тут же выдохнул с диким воплем. И весь вагон подхватил стократно этот вопль, и в десятках вагонов, из сотен грудей прозвенел он катящимся железом, вырвался в окна и двери, смял, сломал, задушил грохот поезда и через груды стали и камня понесся в поля, на просторы. И в вагоне-госпитале, в хвосте состава, возвращенный к жизни капсулой дигалена шепотом спросил: — До Тан-бов-ской, сестрица, далеча? — Сейчас, сейчас.читать далее »
− Отсюда было рукой
Отсюда было рукой подать до Тамбовской, близко до Ярославской и недалеко до Омской. Здесь все было досягаемо, просто, легко. Здесь была родина. Солдаты принюхивались к неуловимым движениям ветерка и, точно верхним чутьем, угадывали родные запахи садов, полей и оврагов. Постепенно, час за часом, редел вокзал. Люди подкарауливали случайные поезда, забирались в вагоны, под лавки, на мешки, пристраивались ете, о чем я говорю? на подножках и сцепах и бежали, бежали в просторы, в поля, в Россию. И когда Федор Лепендин услышал, откуда тянет ручьевскими садами — боровинкой, царским шипом, анисом, и понял, что теперь сам за себя ответчик, он затянул потуже ремни лукошка и на прочных своих дубовых руках запрыгал к вагону, который брали приступом солдаты.читать далее »
− Пособите братцы-товарищи калеке
— Пособите, братцы-товарищи, калеке,— заголосил он, подшибая плечами коленки солдат и протискиваясь к вагону.— Пропустите инвалида, будьте милостивы... безногого, несчастного, братцы-товарищи! Его кто-то приподнял на ступеньки, и он повалился на площадку, как мешок зерна. Через него стали переступать жесткие ноги. Андрей смотрел на пленных, метавшихся по путям и платформе. Он старался поймать какой-нибудь взгляд. Но глаза шныряли по сторонам, как люди — по полотну дороги,— придавленные бровями, сокрытые, непонятные. Весенние окна, распахнувшиеся навстречу друг другу при первом вскрике радости, внезапно захлопнулись ставнями на кованых болтах. Все оставалось позади. Трупные ямы, залитые известью, голод, окрики, приказанья, духота бараков, ржавая колючая проволока и оконные решетки — все, что соединяло людей в смирное стадо.читать далее »
− Люди прошли дорогу
Люди прошли дорогу, люди выбрались на простор. И каждый зажил с надеждой на новую для себя судьбу — на воле, на родине, в России. Андрей расслышал за своей спиной унывную песню, пересыпанную хрипами надорванных голосов: Уж ты, господи, ты, небесный отец, Сыми с воина колюч-зол венец, Ты стуши-сгони войну-заботушку, Вороти мужику хлеб-работушку... Трое слепцов, положив руки на плечи друг друга, пробирались медленно по платформе. Вела их крохотная девочка, отстраняя худой ручонкой встречных солдат. Головы слепцов были подняты кверху и с каждым шагом дергались на тонких шеях подбородками вперед. Глаза были открыты и — молочно-белые — безостановочно кружились в грязных, немигающих веках.читать далее »
− В этот час
В этот час затоплял переулки колокольный звон, и безмолвие домов углублялось им до тишины подводного яра. И, как в яру, все начинало казаться смертным, стоячим, точно соминый взор, и багровые от заката церкви чудились утонувшим царством. Тогда Курт выбирался из переулков и шел туда, откуда видны были кремлевские башни. Они выплывали перед ним сумеречные, каким-то певучим венцом исчезнувшего под землей города, и за их неразгаданной осанкой ему мерещился полузабытый бург, обелиском веков лежащий над Нюрнбергом. Но Курт знал другую Москву и утонувшему в яру царству отводил только закатный час. Найдется ли в мире город, который держал бы сотни тысяч пудов провианта—во дворцах, лошадиный фураж — в универсальных магазинах, бочки с цементом — в квартирах фабрикантов и железное сырье — на главной улице? Все, что удавалось собрать по России для Москвы' и прибывало на ее вокзалы, переправлялось в центр города и с величайшими трудностями размещалось по ресторанам, танцевальным залам и купеческим особнякам.читать далее »
− В центре города
В центре города грузы перевешивались, перетряхивались, и, разбитыми на мельчайшие доли — каплями,' крупицами,— их развозили по окраинным складам и элеваторам, где было больше мышей, чем товаров и зерна. С утра по мостовым запутанных улиц, через выбоины и ямы, переваливались слонами грузовые автомобили, и от их поступи дрожали каменные дома и лопались оконные стекла. По кругу Лубянской площади, от Мясницких ворот и с Покровки, по спуску Театрального проезда и в Третьяковском проломе слоны налетали друг на друга, рыча и встряхивая клади на своих спинах,— и смотреть на них было так — точно переезжала в Москву неизвестная какая-то, погоревшая планета. И через Театральную площадь, по Моховой и дальше — по Волхонке, по Остоженке — торопились вспугнутые слонами погорельцы неизвестной планеты — с мешками на плечах, бесконечной вереницей — по той части улиц, которую прежде город уступал трамваям.читать далее »
− На холстах распластался
На холстах распластался синекожий человек ростом в два этажа, и за ним громоздились развалины гранитных зданий. Чтоб рассмотреть живопись, художники залезали на складные лестницы, под потолок, и покачивались там, как электромонтеры. Курт Ван голой по локоть рукой расчерчивал воздух. — Я говорил! Синий куб надо убрать. Зеленый — уменьшить вдвое. Плечо провалилось. Получился калека. Зачем? Маленькая женщина на весь зал переводила: — Зачем получился калека?.. То есть не надо, чтобы получился калека, надо уничтожить синий куб и сделать меньше зеленый. Тогда плечо не будет... плечо станет... понимаете? Женщины и мужчины зажимали в зубах папиросы и, подобрав чумазые халаты, спускались с лестниц на пол.читать далее »
− Здесь даже суп
— Здесь даже суп пахнет вощанкой и ротатором. Сколько пишут! Изумительный народ! Он нагибался к соседке и, снизив голос, таинственно произносил: — За всем тем я вижу большой смысл. Очень большой, здоровьш смысл. Когда-то в Кадашевой слободке ютились царские ткачи — люди столь же терпеливые, как и мастера. Из слободы уходили только в пожары, вынося пожитки и полотно на ближние пустыри. После пожаров строились, починяли станки, садились ткать. На пожарищах валялись стервы, их никто не убирал, и над ними кружило воронье, отдыхая на оголенных печных трубах, обугленных столбах, на новых непокрытых стрехах. Ткачи:считали пожары, стервы, воронье своим уделом, изо дня в день, от зари до зари гнулись над скатертями для царской челяди, горели, строились, обучали детей и внуков ткачеству.читать далее »
− С тех пор
С тех пор Кадашева слобода обросла камнем, на юг от нее вырос город, а память о ткачах истерлась. Но, может быть, внуки внуков их ходили еще ко всенощной в церковь Воскресения, что в Кадашах. Как при тишайшем царе Алексее, пробирались они уличками, осеняя себя крестиками, когда из-за угла вылетала стайка ворон. И — как в забытые времена, после пожаров,— выглядывали кое-где на перекрестках оголен ные печные трубы. В Кадашах, у Канавы, бок о бок с богомольцами, может быть, последышами царских ткачей, гнездились ломовые извозчики — озорной, тяжелый народ. В полночь они вывозили по Ордынке дохлых лошадей и сваливали падаль-в переулке у какого-нибудь подъезда былого купеческого дома. С рассветом на крышу дома, на железный зонт подъезда садилось воронье, каркало, снижалось на стервы, долбило лошадиные черепа крепкими клювами.читать далее »
− Поутру ломовики растопырив
Поутру ломовики, растопырив на телегах ноги рогатками, неслись к вокзалам. Сквозь грохот колес и подков они буйно кричали на вереницу людей, тянув шуюся по трамвайным путям: — Береги-ись! — Ве-се-лей, сотруд-нич-ки, весе-ле-ей! — Нно-оо — Сотруд-нич-ки!.. Такой увидел Москву Андрей с первого дня, поселившись в Кадашах, и такой возникала она перед ним каждое утро. Он знал, что в этом городе, где-то неподалеку от сердца его, в узле переулков, над невысоким домом, точно крыльями стервятника, подстерегающего гурты, развевает концами трехцветное — — черно-бело-красное знамя. Оно неотступно преследовало Андрея, нависало над ним в тихой прохладе Розенау, врывалось в его бишофсбергскую мансарду и теперь вновь настигло — неумолимое, хищное.читать далее »
− Какой-то солдат растолкал
Какой-то солдат растолкал толпу, подошел к гладкому человеку и бросил к его ногам черно-белую полосу флага. Гладкий человек не шелохнулся, и материя легла перед ним траурным подножием. Андрей посмотрел на солдата, который принес и кинул обрезок флага. — Курт! — вскрикнул он и бросился в ворота. Солдат вглядывался в него, пока он перебегал двор, потом отступил на шаг и спросил тихо: — Андрей? — Курт! Курт! Тогда солдат рванулся к Андрею, зажал его голову в ровных, прямых своих руках и еще тише проговорил: — Андрей, милый друг... — Если бы я просидел это время где-нибудь в мастерской, может быть, мир казался бы мне по-прежнему чем-то цельным, как мы говорили и понимали раньше — человечество, мир,— глядя сверху.читать далее »
− И конечно все
И, конечно, все чувства следует подчинить раз навсегда рассудку. Только в этом случае за бессмысленностью видишь смысл и за страданием— радость. — Однако вот что,— перебил Курт самого себя.— Я рассказал обо всем, что пережил, а о тебе не знаю ничего. Рассказывай. Я буду молчать. Ни слова больше. Почему ты скучен? Андрей кивнул головой на окно. В желтоватых сумерках темнел осыпавшийся Нескучный сад, колебались, словно бумажные, фермы Крымского моста, плыла под него черная Москва-ре-х «а. И над садом, над мостом, рекою, непроницаемой для глаз плитой, кружила воронья стая. — Ужасно. Этот призрак заслоняет собою все. Голод! Чтобы переступить через него, нужно быть очень смелым.читать далее »
− И что за
И что за ним? — Эх ты, революционер! Стыдно, Андрей. — Я — революционер? Мне до сих пор совестно •пройти мимо нищего, не подав ему милостыни. — Тем не менее у тебя сегодня дрожали руки, когда солдаты в посольстве говорили, какого жару они зададут в Германии. — Ах, Курт, Германия... Как мне хотелось бы очутиться сейчас там... Курт настороженно взглянул на Андрея и сухо проговорил: — Там тебе нечего делать. Это от усталости или непонимания, что твое место здесь, в России. У меня мелькнула мысль... Послушай. Меня назначают в глушь, эвакуировать пленных, образовать из них совет. Это в Семядоле — заброшенный, забытый угол. Поедем со мной. Там хватит работы, нужной для всех. Поедешь? — С тобой — да,— ответил Андрей, не отрывая глаз от неподвижной точки где-то в пространстве, за окном.читать далее »
− Главы посвященные цветам
Главы, посвященные цветам, не имеют особой связи с описанным в дальнейшем. Всем, конечно, известно, что за цветами наступает пора ягод, и одно сопоставление этих слов может зародить мысль о тенденциозности романа. Но мы далеки от какой бы то ни было тенденции и, чтобы устранить всякие сомнения на этот счет, сразу приводим документ, побудивший нас столь двусмысленно назвать эту главу и совершенно необходимый для целей, сокрытых от поверхностного глаза. В разгар лета на столбцах всеми уважаемой «Утренней газеты Бишофсберга» появилось следующее воззвание: ВСЕ В ЛЕС ПО ЯГОДЫ! НЕ ДАВАЙТЕ ГИБНУТЬ ДОБРУ! Германские женщины! Да будет это слово услышано каждой разумной патриоткой. Все должны помочь великому делу! Наше обращение касается особенно домашних хозяек небольших городов и женских союзов и объединений.читать далее »
− отправляйте ягоды кратчайшим
, отправляйте ягоды кратчайшим и выгоднейшим путем в соседние большие города. Самое лучшее — запродать ягоды какому-нибудь оптовому торговцу или консервной фабрике, так как только соответствующая специальная упаковка гарантирует безукоризненный транспорт. Помните, что ни одна ягода не должна погибнуть в наших отечественных лесах! Ягодные изделия питательны и дешевы. Германские патриотки, дело за вами! С Лауше дул холодный, колкий ветер, по камню и асфальту неслись шумливые хороводы листьев. Стоял ноябрь. Девятый день его прошел сурово и просто, как все дни до него — в скудости и нужде. Улицы бежали нескончаемым своим бегом, ничто не нарушало устава рабочих часов. И только на одну минуту и в одном месте — неподалеку от ратуши, в тесном пологом переулке—жизнь дрогнула и приостановилась.читать далее »
− В этом переулке
В этом переулке помещалась батальонная кухня и солдаты, получив пайки, с хлебом и котелками в ру ках, разбегались по своим отделениям, расквартированным в соседних домах. Какой-то медлительный солдат, тяжело ступая и раскачиваясь, мрачно смотрел в свой котелок, овеянный сероватым клубом пара. Его обгоняла торопливая, разбитная молодежь, перебрасываясь криками и посвистывая. Солдат шел не спеша. Вдруг он остановился, поднес котелок к лицу, подумал, потом размахнулся и швырнул посуду на дорогу, отрывисто и зычно крикнув: — А! И сразу весь переулок замер — молодые сол-даты, женщины с детьми на руках. Все посмотрели на котелок, качавшийся на круглом боку, на желтую жижу, заструившуюся между камней, на сероватый парок, подхваченный и рассеянный ветром.читать далее »
− Сначала она молилась
Сначала она молилась, потом стала озираться и прочитывать дощечки черных крестов, по-военному ровно выстроившихся на солдатских могилках. Единственный камень высился над Строем этих крестов— братский памятник умершим воинам. На камне было высечено: СПИТЕ СПОКОЙНО, ГЕРОИ! МЫ БЛАГОДАРНО ПОМНИМ О ВАС Марта Бирман прочла эту надпись, повторила ее вслух, и слова отдавались в ней какими-то глухими ударами: — Мы благодарно помним о вас. — Мы помним о вас. — Мы помним. Она вышла с кладбища и у ворот замедлила шаг, чтобы обдумать, куда ей направиться. Из города по широкой прямой улице приближалась кучка женщин, одетых в траур. Они держались тесно, посередине дороги, шли стремительно, и ветер подгонял их, вздувая юбки и теребя длинные черные вуали.читать далее »
− Она стояла вытянувшись
Она стояла вытянувшись, как на привязи, стараясь в ломких фразах поймать какой-нибудь смысл. Но женщины, все ускоряя шаги, двигались мимо кладбища к Бисмарковой аллее. Внезапно из хаоса голосов вылетели ясные слова: — Эй, божия вдова! Твой муженек лежит, видно, в надежном месте? Чья-то рука показала на кладбищенские ворота, и опять тот же ясный голос позвал: — Пойдем-ка с нами воскрешать мертвецов! И — точно перерезали привязь, не пускавшую Марту Бирман,— она сорвалась и побежала к толпе. Ее спросил кто-то на ходу: — Военная вдова? — Да,— ответила она, задыхаясь от бега и неожиданного волненья,— вдова кавалера Железного креста. — Несчастная! — раздался голос. — Пусть они вешают свои кресты собакам! — услышала она.читать далее »
− С ними влетело
С ними влетело в палаты и залы уличное беснованье, и впереди них, над ними, удесятеренные простором коридоров, неслись слезные вопли Марты Бирман: — Я по-о-мню, Альберт! Я помню! И потом: — Вот здесь лежал мой муж, мой муж, женщины! И снова: — Я по-мню, Альберт, я помню! Тогда емкие мужские голоса замешались в стенания женщин: — Вынесите нас на улицу! — Покажите нас людям! — Несите меня в кресле,— пусть посмотрят, что такое война! Вот, вот, смотрите, что такое война! — Возьмите всех, кого можно поднять с постели! И какой-то обмотанный бинтами чурбан гулко орал сквозь черную дыру, зиявшую в марле там, где мог быть рот: — Покажите меня, я умею ходить! Покажите меня, я хожу! В распахнутых халатах, в бинтах, бандажах, с гипсовыми перевязками, на клюках и палках раненые ковыляли и прыгали из палаты в палату, созывая: — Кто может — на площадь, в город! — Кто может — поднимайся! А из палат отвечали этому зову немолчные стоны и проклятья.читать далее »
− Фрау Урбах позвала
Фрау Урбах позвала горничную: — Сбегайте скорее вниз и купите телеграмму. Произошло что-нибудь исключительное! И когда захлопнулась дверь, она произнесла самой себе, что с нею случалось очень редко: — Может быть, мир? В это время толпа подалась к улице, которой не видно было фрау Урбах, и, скучившись там, отринула «назад,' под напором плотной, сбитой из человеческих тел стены. Поверх этой стены колыхались кресла с непонятными комьями на них, которые шевелили какими-то подобиями голов и рук. Вдруг все запуталось в вихре бумажных листков, шляп, палок, зонтиков. В комнату вбежала горничная и испуганно протянула фрау Урбах помятый листок. Черным по белому, даже не просто черным, а исси-«ня-черным, на листке стояло слово: Революция.читать далее »
− И не где-нибудь
И не где-нибудь в России или в Китае — в чем не •было бы ничего необычного, а в Германии, •что было уже не только необычно, но даже сверхъестественно. Листок был экстренно выпущен социал-демократической газеткой. На правой его колонке сообщалось об отречении и бегстве императора. На левой — о провозглашении республики. Внизу, через обе колонки, протянулась надпись, смысл которой был ничтожен по сравнению с бегством императора и провозглашением . республики. Но слова прыгали в глазах фрау Урбах, и смысл их путался. Она соединяла кусочки одного сообщения с обрывками другого и восклицаниями третьего. Получался как раз тот сумбур, который должен 'был объяснить происшедшее, но не объяснял его: отречение.читать далее »
− выборы республика собрание
.. выборы... республика... собрание... конец... учреждение... бегство... мир... Ее глаза задержались случайно на строках о выборах в ландтаг, или в какой-то новый рейхстаг, или в какое-то конституционное собрание—разве это важ-ло? В этом рассыпанном наборе слов, в этой болтовне она прочла слово — Урбах. И потому, что все время» пока листок дрожал у ней в руках, она думала об одной себе, о своем имении, о своем будущем, внезапно она стала не только видеть, но и понимать. И она осмысленно прочла: ...наш комитет выставит в числе прочих кандидатуру члена, партии Урбаха из Лауше, в течение двадцати лет поддерживавшего социал-демократическое движение не словом, а делом. Мы не должны забывать, что член партии Урбах из Лауше.читать далее »
− никогда не проявлявший
никогда не проявлявший себя общественно, сделал для... Фрау Урбах откинулась на спинку кресла и закрыла глаза руками. Помятый листок соскользнул на пол. Вот оно, возмездие... Его нельзя предупредить, его* нельзя избегнуть, возмездие знает свой час. Теперь, только теперь — к концу жизни — становится понятным этот человек, его таинственные проекты, спрятанные в шкафах, его запертая библиотека, его необъяснимые отлучки из дому, .Все это делалось за спиной фрау Урбах, в ее доме, на ее деньги. Теперь, только теперь становится понятной ее дочь — его дочь, дочь Урбаха — Мари, с вульгарным» поступками, с упрямством и плебейским своеволием. Теперь поверишь темным слухам, которые свились вокруг Мари.читать далее »
− От этой девчонки
От этой девчонки можно ожидать всето Ведь она — дочь Урбаха! В ней нет ни одной кровинки фон Фрейлебен! Теперь понятно все. Возмездие... О, это опозоренное имя — фон Фрейлебен! Как могла она решиться загрязнить кличкой Урбаха честь и достоинство своего первенца, единственного, последнего ее крови, ее гордость — Генриха Адольфа? Бежать! Бежать, как император... отречься от дома... от Урбаха. Конец... возмездие... Фрау Урбах приподнялась, чтобы приказать, укладывать вещи, чтобы собраться и уехать. Надо было спешить. Она выпрямилась, как стальная полоса, оправила платье, взяла в руку палочку с резиновым наконечником. В этот момент вошла горничная, подала фрау Урбах телеграмму и повернулась, чтобы уйти.читать далее »
− Погодите вы мне
— Погодите, вы мне сейчас понадобитесь,— сказала фрау Урбах и, как деловой человек, привычно-зскрыла и развернула телеграмму. Текст ее был краток: Обер-лейтенант Генрих Адольф Урбах 1 ноября в бою пол Анкошем пал геройской смертью. Адъютант штаба полка. Фрау Урбах пропорола телеграмму ногтями, медленно согнулась и села в кресло. Потом она дернулась всем телом, точно ее что-то ударило снизу, и выкинула вперед больную ногу в шагреневом башмаке. В ее глазах, обращенных к окну, на секунду отразилась мелькающая суета площади, и она осталась неподвижной. Это была толпа. Демонстрации, которые устраивались союзами и обществами Бишофсберга, демонстрации с лампионами и оркестрами равнялись в шеренги, роты, батальоны, и дети шествовали игрушечными полками, и женщины — сомкнутым строем, точно в турнгалле.читать далее »
− В самом деле
В самом деле, не могли же люди, проснувшись утром десятого ноября, сойти с ума! И если они неслись по дороге и тротуарам без видимого смысла, то, конечно, только потому, что ни на дороге, ни на тротуарах не было написано: ЗАПРЕЩАЕТСЯ НАРУШАТЬ НОРМАЛЬНОЕ ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ. Из-за такой непредусмотрительности муниципалитета уличное движение оказалось нарушенным настолько, что всех пешеходов, куда бы они ни направлялись, поворачивало в одну сторону и, точно опавшие листья, несло к цитадели. И вот суровая, рыхлая, как старый генерал, цитадель открылась глазам толпы. Поседевшая крыша ее была насуплена, и застегнутыми на все запоры стояли ворота. Толпа замедлила свой бег, толпа почти остановилась. Но толпу собрали женщины, и голоса их были пронзительней сигнального рожка.читать далее »
− Бежать было весело
Бежать было весело, как в недавнем детстве, когда в цитадели развешивался фураж и она беззлобно смотрела на ребячьи шалости вокруг своих стен. Подбежав ко входу, солдаты принялись стучать в ворота кулаками, с криками, свистом и смехом. Глаза Пауля Геннига метали искры, грудь часто и высоко подымалась,— на голову выше солдат, он озирал их почти вдохновенно и размеренно бил зонтом по воротам. Он был похож на учителя, окруженного озорными школьниками,— в черном одеянии, волосатый и гневный среди серых курток безусых веселых солдат. Может быть, все события перед цитаделью так и окончились бы этим школьным буйством, если бы спустя минуту в воротах не распахнулась калитка. Это было так неожиданно, что солдаты, точно от взрыва, отпрянули назад.читать далее »
− Солдаты вывели человека
Солдаты вывели человека из камеры под руки. — Перси? — вдруг тихо спросил он. — Да, мы ищем бельгийца Перси, которого посадили сюда в третьем году,— сказал Пауль Генниг. — А я вам говорю, что у нас такого не было! Кому же здесь знать? — оскорбился тюремщик. — Это не совсем точно,— так же тихо проговорил человек из камеры.— Мопз1еиг Перси — бельгийский гражданин: я знал его. Он содержался здесь недели две, потом исчез. Он был против войны. — Они убили его, Генниг! — воскликнула Мари. — Весьма вероятно,— сказал человек из камеры.— Он был против войны и, кроме того, иностранец. — Ах, чер-р-рт! — прорычал Пауль Генниг. — Что-нибудь случилось? Может быть, кончилась война? Мари кинулась к человеку из камеры: — Вы мастер Майер из Нюрнберга? Немного помедлив, человек из камеры посторонился.читать далее »
− Тупой свет высокого
Тупой свет высокого оконца, разлинованный решеткой, лег на лицо Мари, и он взглянул на нее искоса. — Совершенно верно. Я мастер Майер из Нюрнберга, враг народа. Я против войны. — Мастер Майер... Голос Мари надломился, она докончила чуть слышно: — Пойдемте,— и мягко взяла Майера под руку. В темноте, в затихших каменных лабиринтах Майер спросил: — Что это означает? Я не знаю вас, фрейлейн. — Мне рассказал о вас Андрей Старцов. — Русак и хороший малый,— прогудел в затылок Майера Пауль Генниг. Уличный свет ослепил мастера Майера, и — может быть, от света, может быть, от пестрой сутолоки людей — он схватился за голову, закрыл глаза и стал. Пауль Генниг с осторожностью развел руки Майера.читать далее »
− Тогда он ответил
Тогда он ответил: — Андрей Старцов, я помню. Он был тоже против войны? — Ах, он... такой... он такой...— начала Мари, запыхавшись и сжимая локоть Майера,— он так любил вас, мастер Майер! У Пауля Геннига выступили слезы. Он раскашлялся, заглушив каких-то певцов, налаживавших незнакомую песню. — Андреас — малый с головой, я его всегда понимал,— растроганно сказал он. Мари кинула ему улыбку заговорщицы. — Андрей был бы сейчас с нами, Генниг. Среди снующего, неугомонного народа она стояла ясная, счастливая и, как деревцо, легкая. Пауль Генниг смерил ее гордым, поощряющим взглядом, высморкался и закашлял еще громче. — Куда хотелось бы вам пойти, мастер Майер? — спросила Мари. Мастер Майер осмотрел площадь.читать далее »
− Наконец только из
Наконец, только из одних эгоистических соображений, касающихся композиции романа, мы возвращаемся к фрау Урбах, урожденной фон Фрейлебен. Она не умерла, ее разбил паралич; и она лежала в спальной комнате, когда в доме Урбах произошел случай, припасенный к концу этой главы. Мимо этих людей, вперед, вперед! Но город! Прости, если неловкое слово заставило страдать твое самолюбие. Прости! Ты достоин воспеваний, как всякий город, построенный человеческой рукой и возлюбленный человеческим сердцем. Ты прочен. В тебе живут люди. Ты верен им. Ты бросился вместе с ними искать новые дороги. И ты не наделал ошибок больше, чем их совершили Рим, или Афины, или Париж. Ты — скромный, безвестный Бишофсберг.читать далее »
− А в конце
А в конце концов вернулся опять ночевать в госпиталь. Он мне вопит свое: погодите, изменится! Что же, говорю, изменится? Ведь нога-то у тебя не вырастет?.. Круглый стол посередине кабачка был залеплен солдатами. Вспотевшие, красные, они расстегнули воротники и куртки. Ах, наконец, наконец-то можно было расстегнуть воротники и куртки! Голоса были хриплы, но солдаты не переставали спорить. — Как! — угрожающе кричал веснушчатый новобранец.— Солдаты сразу оказались ни при чем? Все дело в руках партий? — Одни ждут директив из резиденции... — Резиденций теперь нет! — Урр-рра-а! —...директив из столицы, другие целый день совещаются, третьи... — К черту партии! — Позвольте, позвольте же,— стучал по столу ландштурмист в очках.читать далее »
− Надо уяснить себе
Надо уяснить себе характер переворота. Что '•то? Народное восстание? Сословная революция? Классовая борьба? — Авраам роди Исаака, Исаак роди Иакова... — Солдатский бунт! — Солдаты хотят мира! Кто-то ввернул из уголка: — Как только солдат захотел мира, он перестал быть солдатом. Солдат должен хотеть войны. — До-лой войну! — До-о-ло-о-о! — Дело наполовину сделано! Ратуша в наших руках, цитадель тоже, повсюду расставлены наши посты. За чем же дело? Кабачок вдруг стих. И в секундной этой тишине раздался неожиданно высокий голос: — Дело за властью, которая будет управлять вашими постами, ратушей, городом. Дело за властью солдат. Головы потянулись к выходной двери, откуда доносился голос.читать далее »
− Я как будто
— Я как будто знаю эту девчонку,— погладив Лысину, сказал содержатель «ВаиегпзсНепке». Мари стояла на стуле — тонкая, натянутая, как тетива. Лицо ее было запрокинуто вверх, волосы разметались, чуть поднятая рука дрожала. В английском журнале, запрещенном для чтения в пансионе мисс Рони, когда-то был помещен снимок с суфражистки, произносящей речь на Митинге в Гайд-парке. Лицо суфражистки было запрокинуто вверх, волосы разметались, и вся она была прямой и тонкой, как тетива. Но, Мари, у этой ораторши Гайд-парка, наверно, не дрожала чуть поднятая рука, и, Мари,—неужели теперь, в этот час, можно было думать об иллюстрированных журналах? — Верно!— вырвалось у веснушчатого новобранца. — Мы понимаем, что дело за властью.читать далее »
− начал ландштурмист в
..— начал ландштурмист в очках, но тут же захлебнулся в крутой волне безудержных стонов: — Солдатская власть! — Солдатский совет! — Совет, совет! И на спаде волны, отчаянно выкарабкиваясь т шума, захоркал чей-то голос: — Но как, как, как? Тогда Мари, будто поймав все время ускользавшее слово, подняла руку вровень с плечом и прокричала: — Това-ри-щи! Я прихожу сюда в третий раз и слышу, как вы толчетесь на одном месте. Надо дорожить каждой минутой. Надо договориться. Я предлагаю для этого перейти в другое помещение. Кто хочет взять на себя честь учреждения в Бишофсберге солдатского совета — пойдемте за мной! Ее почти выбросило на улицу тараном грудей, плеч и рук. И в новой волне стонов, от которой задребезжало окно, она различила только один припев, давно забытый, волнующий и бесшабашный: — Эх, хороши девочки в Саксонии! Несколько солдат дошли с нею до дому.читать далее »
− Она привела их
Она привела их в гостиную фрау Урбах. Она выдвинула на середину комнаты широкий стол, принесла бумагу, чернила и перья. Она сняла со стены дубовую доску с двустишием: Ш1К 5ТЕНЕЫ Ш 05Т ШБ \УЕ5Т Ш1Е РЕЬЗ ШБ Е1СНЕ РЕ5Т Она написала на обороте доски — бумажкой, ска-1 энной в трубочку и намоченной чернилами; Провизорный Совет Солдатских Депутатов г. Бишофсберга. Она спустилась вниз и привесила доску у входной двери на улице. И когда пятеро солдат, разместившись за столом, начали высчитывать, какое число депутатов должны послать в совет расквартированные в Бишофсберге части, Мари стояла у окна, в углу гостиной,— неслышная, как тень. И с каждой минутой, убегавшей в новую отныне историю Бишофсберга, голоса солдат становились прочней, и слова — короче, и смысл их — проще.читать далее »
− Она остановилась Герр
Она остановилась. Герр Урбах смотрел на нее, как будто не узнавая. — Ты что? — спросила Мари. — Знаешь, Мари? Твоя мать тяжело заболела. У нее паралич. Мари молчала. — И твой брат убит в бою... — Да,— ответила Мари,— мне говорила об этом • горничная. Она постояла секунду неподвижно, потом повернулась, вошла в гостиную и плотно прикрыла за собою дверь. Народность финского племени Вот отрывки записей обер-лейтенанта саксонской армии фон цур Мюлен-Шенау, которые он вел в русском плену. Разрозненная тетрадь с этими записями была найдена спустя много времени после семидоль-ских событий. Плохие, вероятно самодельные, чернила расплылись, бумага промокла. Сохранившиеся страницы удалось восстановить и перевести почти полностью.читать далее »
− Иначе нитка не
Иначе нитка не будет иметь силы. Из города к нам занесли тиф. После рассказа Фрея не мог заснуть целую ночь. 7 сентября. Все движется? Нет. Все стоит. Вырваться из проклятого... не доберешься даже вплавь. За целую неделю мы вышли из своей конуры всего один раз. Ходили собирать на дубках чернильные орешки. Фрей все еще на что-то надеется, говорит, что если мордва кормит наело ноября. Я застал Россию в революции. Другой я ее не знаю. Но, на мой взгляд, она и не была другой. Я думаю о миллионах километров, которые лежат таким пластом, как Пичеур. Седьмой век. С ноября выпадают снега. Люди прячутся в берлоги, спят полгода. Если это — революция, то что же было до нее? Фрей говорит, что России мы не видали.читать далее »
− По-моему наоборот То
По-моему — наоборот. То, что мы видим,— и есть Россия: снег, бездорожье, сон. Здесь — овраги, дальше — степи, еще 30,3дальше — пустыня, в другом конце — леса, болота, мох. Среди этого первобытного величия — поселения, названные городами, и кое-где поля. Эти пласты пригодны для колонизации. Колония должна еще пройти путь просвещенной тирании. Тогда, может быть, перед ней откроется будущее. Здесь нужны феодалы, а не социалисты. (Нужны ли вообще где-нибудь социалисты?) Феодалы принудят научиться разумному труду. Другого средства заставить сажать кукурузу там, где выгорает от зноя рожь, нет. В городах уже началась гражданская война... что революция... ...снег, только снег. Боже мой! Ночью проснулся в изнеможении.читать далее »
− Опять Мари живая
Опять Мари, живая, теплая. Ради того, чтобы увидеть ее... 20 декабря. С первой санной оказией из города пришел слух, будто бы Германия подписала перемирие и его величество кайзер бежал. Какой вздор! И какими ничтожными негодяями должны быть люди, распространившие эту клевету! Отвратительно думать. Фрей стал хмур и молчалив до крайности. Я сосчитал: сегодня он сказал семь слов — доброе утро, опять снег, да, покойной ночи. Спит он всегда крепко, без снов. Уже неделя, как он опять углубился в свою морфологию, сидит над лупой. Я помогаю ему разводить болотные растения в горшках. Пробовал рисовать углем. Уголь мордва обжигает великолепно. Но нет бумаги. Я провозился два дня на дворе, расчищая снег.читать далее »
− Пленные продолжают прибывать
Пленные продолжают прибывать, а отправка их почти невозможна, так как дороги бездействуют и гражданская война в разгаре. Все это благоприятствует нам. Чехи пробиваются в Сибирь, чтобы окружным путем, на американских и японских судах, попасть на родину. Изменниками были — изменниками и останутся. Днем мордвины принесли двух убитых волков и положили к моим ногам. Звери прекрасные. Я принял их, приказал унести и снять шкуру. Когда мордвины ушли, Фрей пожал мою руку. — Так хорошо,— сказал он.— Ты должен помнить, кто ты для этих людей. О, эти люди до сих пор не потеряли инстинкта воинственных варваров. Может быть, в их легендах все еще витает призрак угорского повелителя, громившего русских князьков? Этот инстинкт можно потревожить.В конце концов один род маркграфов фон цур Мюлен-Шенау стоит всей княжеской истории мордвы! Фрей прав. Все дело во времени и в сроках.читать далее »
− Лишь Слово
Лишь “Слово о полку Игореве”, памятник дружинного эпоса (XII в.), носит светский, языческий характер. В эпоху татарского ига литература носит тот же церковный характер. С возникновением Московского княжества с его политическим преобладанием и с тенденцией к деспотизму, появляются новые идеи о русском царстве как носителе истинного православия, о необходимости карательных мер против еретиков в видах его сохранения (архиепископ новгородский Геннадий и Иосиф Волоцкой). Возникает спор о монастырских имуществах, отразившийся и в литературе (Иосиф Волоцкой против Нила Сорского и другие). К XVI в. относятся первые попытки к исправлению книг, борьба с “двоеверием” (деятельность Максима Грека, Стоглавого собора, митрополита Макария). В сочинениях попа Сильвестра “Домострой” заключены общественные и нравственные идеалы русского общества в форме житейских наставлений.читать далее »
− Медведев Димитрий Ростовский
Медведев, Димитрий Ростовский, Григорий Котошихин, Юрий Крижанич и др.- Новая эпоха в Р. литературы начинается с Петра В., который заботился о насаждении в России научной литературы, приказывая переводить с иностраных языков ученые сочинения и учебники. Проводниками преобразовательных идей петровской эпохи являются Феофан Прокопович, Кантемир, осмеивавший в сатирах старую Русь, также Посошков, Татищев и др. Тредьяковский знакомит русское общество своими переводами с французской изящной словесностью и был родоначальником псевдоклассического направления. Ломоносов - первый русский ученый, в своих одах воспевал просветительную деятельность Петра и Елизаветы. Сумароков - родоначальник русской ложноклассической драмы. В царствование императрицы Екатерины II впервые пересаживаются на русскую почву идеи французских энциклопедистов.читать далее »
− На смену сентиментализма
На смену сентиментализма является романтическое направление (Жуковский - переводчик Шиллера, Уланда, Зейдлица и английск. поэтов). Национальное начало находит выражение в баснях Крылова. Отцом новой русской литературы явился Пушкин, который во всех родах словесности: лирике, драме, эпической поэзии и прозе, создал образцы, по красоте и изящной простоте формы и искренности чувства не уступающие величайшим произведениям всемирной литературы. Одновременно с ним действует А. Грибоедов, давший в ком. “Горе от ума” широкую сатирическую картину нравов. Н. Гоголь, развивая реальное направление Пушкина, изображает с высокой художественностью и юмором темные стороны русской жизни. Продолжателем Пушкина в изящной поэзии является Лермонтов. Начиная с Пушкина и Гоголя, литература делается органом общественного сознания.читать далее »
− Толстого Достоевского Помяловского
Толстого, Достоевского, Помяловского, Григоровича, Боборыкина, Лескова, Альбова, Баранцевича, Немировича-Данченко, Мамина, Мельшина, Новодворского, Салова, Гаршина, Короленко, Чехова, Гарина, Горького, Л. Андреева, Куприна, Вересаева, Чирикова и др.). Щедрин-Салтыков в своих сатирических очерках бичевал реакционные и эгоистические тенденции, возникавшие в русском обществе и мешавшие осуществлению реформ 1860-х гг. Писатели народнического направления: Решетников, Левитов, Гл. Успенский, Златовратский, Эртель, Наумов. Поэты после Лермонтова: направления чистого искусства - Майков, Полонский, Фет, Тютчев, Алексей Толстой, Апухтин, Фофанов; общественн. и народн. направления: Кольцов, Никитин, Некрасов, Суриков. Жемчужников, Плещеев, Надсон. Драматурги: Сухово-Кобылин, Островский, Потехин, Дьяченко, Соловьев, Крылов, Шпажинский, Сумбатов.читать далее »
« Список меток
Наш опрос:
Анонсы:
Комментарии:
14.08.10 04:09 Написал(а) скачать бесплатный фильм сумерки затмение (из города НАВОЛОКИ)
Для начинающих, Вы неплохо пишите про Андрей ухватился за Города и годы
читать статью »
13.08.10 23:34 Написал(а) бесплатные avi фильмы скачать (из города ЧИСТОПОЛЬ)
У меня другое мнение про Был иль не Города и годы
читать статью »
07.08.10 16:29 Написал(а) батарея для ноутбука hp pavilion (из города ЛЬГОВ)
Где еще можно почитать про Был иль не Города и годы
читать статью »
29.07.10 17:09 Написал(а) скачать саундтрек к фильму брат (из города ЛЕРМОНТОВ)
Где еще можно почитать про Мы отправились в Города и годы
читать статью »
29.07.10 17:08 Написал(а) фильм мюзикл скачать (из города ИЛАНСКИЙ)
Хорошая статья про Был иль не Города и годы
читать статью »
Для начинающих, Вы неплохо пишите про Андрей ухватился за Города и годы
читать статью »
13.08.10 23:34 Написал(а) бесплатные avi фильмы скачать (из города ЧИСТОПОЛЬ)
У меня другое мнение про Был иль не Города и годы
читать статью »
07.08.10 16:29 Написал(а) батарея для ноутбука hp pavilion (из города ЛЬГОВ)
Где еще можно почитать про Был иль не Города и годы
читать статью »
29.07.10 17:09 Написал(а) скачать саундтрек к фильму брат (из города ЛЕРМОНТОВ)
Где еще можно почитать про Мы отправились в Города и годы
читать статью »
29.07.10 17:08 Написал(а) фильм мюзикл скачать (из города ИЛАНСКИЙ)
Хорошая статья про Был иль не Города и годы
читать статью »